К 70 –летию ЯКОВА БЕРДИЧЕВСКОГО

Олег Ласунский

КУРЬЕР КУЛЬТУРЫ*

     * Эта статья, с разрешения автора, перепечатывается из книги: «Все остается людям: Сборник в честь 70-летия Якова Бердичевского» (Ред.-сост. М.А. Грузов. – Киев: Изд-во «МАГ», 2002. – 202 с.: ил. – Тир. 50 экз.)

   Матушка-природа не поскупилась на милости, работая над этим человеком. В самом деле, кто он по профессии? То ли филолог, литературовед, то ли музейщик, то ли искусствовед... А может, историк или книговед и библиограф?.. Если же учесть его многочисленные увлечения, то признаемся: перед нами – целый оркестр в едином лице, этакий полифил. Сам Яков Исаакович Бердичевский без тени юмора (хотя по этой части он – великий мастак) величает себя «составителем каталогов». Очевидно, имеется в виду то действительно необычное обстоятельство, что на его авторском счету – тьма различных справочных изданий летучего свойства (указателей, буклетов, перечней и т.д.).

   Мне дороже всего в нашем герое редкое качество, скорее дар Божий – порыв к разыскательству, стремление к открытию неизвестных страниц из прошлого (да и из настоящего – тоже). Разыскательство – особый род занятий в гуманитарной сфере. Он не относится к категории престижных: вероятно, потому, что весьма специфичен и заманчив лишь для тех, кто ценит не столько коненый, реальный результат своей деятельности, сколько сам творческий процесс, последовательность и протяженность событий и поступков, составляющих поиск.

   Яков Исаакович принадлежит к разряду вечных тружеников духа. Ему нравится странствовать в мире прекрасного. Вся его жизнь – бесконечная цепь больших или малых находок. Рано вступив на следопытскую тропу Яков Исаакович так и прошагал по ней, не испытывая никакого желания поменять ее на протоптанный многими тракт. Охотничий пыл всегда ведет его вперед, туда, где в туманном мареве маячат очертания чего-то зыбкого, неизведанного, загадочного.

   Объектами разыскательских интересов для Я.И. Бердичевского являются не только осколки старины, отголоски былого, но и не расцветшие до конца таланты, яркие, незаурядные фигуры из области художества и словесности. Особенно он любит вращаться среди книжных графиков, иллюстраторов, рисовальщиков. Ему по сердцу покровительствовать молодым и помогать опытным. С этого, собственно, и началось мое с ним знакомство, быстро перешедшее в стадию дружбы. С той поры миновало несколько десятилетий, а наши чувства не только не побледнели – они наполнились какой-то особой значительностью...

   В 1964 году отмечался четырехвековой юбилей русского книгопечатания. По сему поводу я решил устроить для земляков-воронежцев выставку пяти московских мастеров экслибриса – Б.Н. Голяховского, Г.А. Кравцова, В.А. Фролова и др. Каталожек (с моей вступительной статьей) получился недурным, и я вовсю рассылал его по стране, называвшейся тогда СССР. Экземпляр попал в руки Якова Исааковича; он мне написал, я тотчас ответил – так завязался узелок, испытанный временем на прочность.

   Уже в том же году мы с Я.И. Бердичевским организовали выставку книжных знаков, выполненных киевским ксилографом К.С. Козловским. Емкое предисловие к каталогу сочинил патриарх советского искусствоведения А.А. Сидоров (Москва). Позднее мне сказали, что у К.С. Козловского были на Украине свои проблемы, что официальный Киев косо на него поглядывал. Выставка в России, а главное, доброжелательная позиция А.А. Сидорова в какой-то мере облегчили участь художника. Яков Исаакович всегда использовал возможность порадеть об обиженных властями.

   Спустя пять лет, в том же областном музее изобразительных искусств, состоялась другая выставка, подготовленная Я.И. Бердичевским. Гогу (Георгия) Малакова он рекомендовал мне настоятельнейшим образом: дескать, зрители не пожалеют, что посетили экспозицию. Так оно и вышло. Сто гравюр, резаных на линолеуме Г.В. Малаковым, поразили всех странной, изумительной гармонией белого пространства и разбросанных по нему черных пятен и линий. Исключительно притягательной оказалась серия "Средневековые сюжеты", сделанная во вкусе Боккаччо. На ее фоне тогдашняя "обязаловка" – изображение ленинских мест за рубежом – выглядела достаточно скучно (при неизменной виртуозности штихеля).

   В третий раз Я.И. Бердичевский предложил мне – это произошло в 1973 году – обратить внимание на работы подающего нема-лые надежды Василя Лопаты. Мне это имя абсолютно ничего не говорило, но я уже привык доверять интуиции, следопытскому чутью Якова Исааковича. И снова воронежцы не обманулись в своих ожиданиях. Если Г.В. Малаков был ориентирован на европейские культурные ценности, то В.И. Лопата был ярко выраженным "украинофилом": национальная струя была сильна в его произведениях. Она и послужила наживкой, которую охотно заглотнули зрители из числа этнических украинцев, каковых всегда было много на территории воронежского края.

   Все три выставки, устроенные по инициативе и при непосредственном участии Я.И. Бердичевского, остались в нашей региональной истории как свидетельство взаимного духовного обогащения двух братских славянских народов. Много позже, в 1985 году, Яков Исаакович доставил мне каталог московской выставки (1984), где была представлена графика оригинальной творческой четы из Киева – Ады Рыбачук и Владимира Мельниченко. Бердичевский советовал провести подобную выставку в Воронеже и даже обещал прислать готовый макет каталога и высококачественные клише для воспроизведения эстампов (но непременно с возвратом). Предполагалось экспонировать около ста листов, в их числе двадцать экслибрисов (их, впрочем, еще надо было изготовить). Не помню, почему этот план не осуществился. Может, я уже охладел к выставочной деятельности, а может, все карты спутали первые шквалы перестроечных ветров. Однако не то важно, что выставка, к взаимному сожалению, не состоялась, а то, что Яков Исаакович по-прежнему искал и обнаруживал примечательных людей, которых требовалось поддержать...

   Мой киевский корреспондент нечасто баловал меня своими цидулами, да и читать их было занятием нелегким, пожалуй, даже мучительным: настолько заковырист, ребусоподобен почерк Якова Исааковича. Натура эмоциональная, импульсивная (а иначе он не был бы самим собой!), Бердичевский, как сказали бы графологи, предельно самовыразился в почерке. Изредка я получал машинописные эпистолы – после того, как жаловался, что не в состоянии разобраться в его каракулях. Но вскоре Яков Исаакович, как водится, забывал о моих воплях и опять заставлял меня по буковкам расшифровывать его слова.

   Вообще Я.И. Бердичевский, как мне представляется, – индивидуум более устный, нежели письменный. В нем крепка сочинительская закваска, он мог бы осилить литераторскую стезю. Но все его фантазии, игра воображения, разноцветье отточенных характеристик – все это гнездится на кончике языка. Яков Исаакович – блестящий импровизатор, ему всегда нужен слушатель, не собеседник, а именно слушатель, и чем многолюдней аудитория, тем вдохновенней его метафоры, колоритней и изящней речь. Мне, например, памятно, как Яков Исаакович повествовал о типах старых киевских букинистов и собирателей антиквариата; это случилось на каком-то библиофильском заседании, проходившем на днепровских брегах. Тот рассказ надо было записать на диктофон, потому что автору постоянно недосуг сесть за стол и положить перед собой лист чистой бумаги.

   Я дважды был гостем Якова Исааковича и Лидии Борисовны. После щедрого и изысканного застолья начинались нескончаемые "байки от Бердичевского". Они строились по закону соответствующего жанра, имели свою фабулу и стилистику. Это были настоящие литературные миниатюры, только не напечатанные, а произнесенные вслух. Мне однажды удалось записать один из бердичевских монологов: это была довольно забавная новелла о том, как два страстных шевченкианца, И.Я. Айзеншток и Ю.А. Меженко, дурили друг другу голову, поскольку каждый из них хотел стать владельцем какого-то раритетного издания "Кобзаря". А сколько еще не менее любопытных историй озвучено (но не зафиксировано) нашим героем! Увы, все это безвозвратно будет утрачено, если автор сам не соберется с духом и не обратится к услугам пера...

   У Якова Исааковича – широкая душа. Он не из породы скопидомов и стяжателей, весьма распространенной среди коллекционерской братии. Он легко и спокойно расстается с книгами, если они способны доставить радость коллеге по увлечению. У меня тоже немало экземпляров, перешедших от Якова Исааковича: они преимущественно связаны с воронежской стариной. Зато и ему часто улыбается Фортуна. Библиотека Я.И. Бердичевского была, на мой взгляд, одной из лучших в дочернобыльском Киеве. Выделялись, прежде всего, разделы библиофилии и поэзии "серебряного века"; подборка гумилевских сборничков не уступала собраниям ленинградских гумилевоманов. А в какие нарядные переплеты и футляры – из атласа, шелка, муара, парчи – облачал хозяин своих любимцев! Наподобие ювелира он ценит оправу не менее, чем вставленный туда камень.

   Многотысячное собрание книжных знаков было у Я.И. Бердичевского одним из крупнейших в СССР. Недаром москвич С.И. Богомолов, давно составляющий свод прежних русских экслибрисов, просил у Якова Исааковича отзыва на свой труд; Бердичевский, между прочим, в немалой степени заполнил лакуны в богомоловском указателе. Бережно оформленные знаки хранились у Якова Исааковича в специально заказанных коробках (часть из них, в свой последний приезд в Киев, я обнаружил у Сергея Ивановича Белоконя; при виде их, стоящих столбиком в коридоре, сердце сжалось от грусти). Эстетическая сторона коллекционерства имеет для Я.И. Бердичевского едва ли не самодовлеющее значение. Он артистичен в своей неуемной собирательской страсти. Этого нельзя приобрести или воспитать в себе – с этим надо родиться...
 

Худож. А. Калашников. 1981
   Еще мне симпатичен в этом человеке европейский склад мышления, отсутствие примитивного, узколобого национализма. Я.И. Бердичевский не устает восторгаться самобытным украинским искусством в его вершинных проявлениях, это он делает и применительно к другим культурам. К примеру, боготворит русскую литературу – она персонифицируется для него в монументальной фигуре Пушкина. По своему содержательному наполнению и качественному состоянию пушкиниана Я.И. Бердичевского была одной из лучших (если не самой лучшей) в СССР. Добровольно разлучиться с ней, безвозмездно пожертвовать ее родному городу, отказаться от права каждодневно ощущать себя властелином этих сокровищ – на такой подвиг способны немногие из нашей среды.

   В сентябре 1982 года Яков Исаакович пригласил меня на долгожданный вернисаж: его пушкиниана выставлялась в Музее русского искусства. Обстановка царила торжественная, праздничная, зрителям трудно было оторваться от витрин и стендов, где находились реликвии российской словесности. Разыскательский инстинкт Я.И. Бердичевского с особой мощью проявился как раз при составлении пушкинской коллекции. Мое внимание на выставке обратили на себя рисунки замечательного московского графика Николая Васильевича Кузьмина – изумительного иллюстратора пушкинских сочинений. Яков Исаакович был с ним в дружественных отношениях и позднее, к столетию со дня его рождения (1990 г.), организовал в залах того же музея специальную экспозицию. Там, кстати, был представлен и мой книжный знак, выполненный Н.В. Кузьминым.

   Теперь пушкинские материалы Я.И. Бердичевского, добытые ценой многолетних усилий, составляют ядро государственного музея в Киеве – он посвящен Александру Сергеевичу Пушкину и его литературно-общественному окружению. Наконец-то осуществилась заветная мечта Якова Исааковича: его коллекция обрела пристанище под надежной кровлей. В 2000 году я, по приглашению книголюбительского клуба "Суббота у Бегемота", в очередной раз побывал в украинской столице. Пушкинский музей произвел на меня самое отрадное впечатление – как своей начинкой и экспозиционным оборудованием, так и сотрудниками. Добиться создания «своего» музея – исключительно редкое счастье для здравствующих библиофилов. Яков Исаакович заслужил его целенаправленным, упорным, преодолевающим все препятствия собирательским трудом.

   Сейчас Яков Исаакович Бердичевский живет в Берлине. Он всегда был скрытым диссидентом, киевские начальники это нутром чувствовали и пакостили ему при любой возможности. В застойные времена Яков Исаакович умудрялся добывать все запретное. На его квартире я почти всю ночь слушал песни Высоцкого: на кассетах были записаны чуть ли не все творения опального барда. У Бердичевского дома я просматривал до рассвета тайком доставленные с Запада эмигрантские книги. Литература русского зарубежья составляла солидную долю в его библиотеке.

   Из всех центров русского беженства Якова Исааковича более других привлекал Берлин, где в первые послереволюционные годы действительно кипела духовная жизнь. Стоит ли удивляться тому, что он вместе с супругой там и поселился. Иной раз поздно вечером раздается междугородний звонок: значит, Яков Исаакович соскучился по книжническим разговорам. Мы подолгу беседуем по телефону (я в основном поддакиваю), и нет большей радости для нас, чем вспомнить о послевоенных собирателях – "зубрах". Здесь, на Украине и в России, он оставил уйму друзей и учеников, тут гуляют по рукам экземпляры с его экслибрисами и его имя произносится в библиофильском кругу с подчеркнутым пиететом.

   Следопытский зуд не оставляет Я.И. Бердичевского и в Германии. Ему удалось обнаружить там немало антикварных вещей и редчайших волюмов. Некоторые из них, благодаря его настойчивости, вернулись в отчие края. Но главными находками являются, как и раньше, неординарные личности, пребывавшие дотоле во мраке забвения. Чаще всего это – изгнанники из России, тоскующие по своей Родине (как, к примеру, поэтесса Вера Лурье, бывшая студийка обожаемого Бердичевским Николая Гумилева). Двухсотлетие со дня рождения Пушкина берлинский обитатель отметил статьями в русскоязычном журнале "Родная речь" (Ганновер) и в альманахе "Прошли года чредою незаметной..." (Берлин). Автор "Евгения Онегина" по-прежнему остается кумиром Бердичевского...

   Якову Исааковичу исполняется семьдесят лет. Мне думается, он должен испытывать чувство удовлетворения от ненапрасности своего пребывания на белом свете. Объективно заслуги Я.И. Бердичевского значительны. Они измеряются не только внешними, вполне осязаемыми параметрами (громадность и великолепие библиотеки, уникальность экслибрисного и книжно-графического собрания, масса прошедших выставок, учреждение "бердичевского" пушкинского музея и т.п.). Но и нерастраченное душевное тепло, разного сорта благодеяния товарищам-библиофилам, воспитание новой поросли киевских книжников – это ведь тоже дорогого стоит?

   Обладатель могучего гражданского темперамента, закоренелый чудак, неизлечимый затейник, неиссякаемый фонтан всяческих идей, Яков Исаакович Бердичевский стал полномочным курьером общечеловеческой культуры. Его брызжущая искрами энергия имела своим последствием множество славных дел.

   Для меня лично Яков Исаакович – целая эпоха в жизни. При упоминании его имени сразу всплывают из прошлого наши совместные проекты, киевские встречи. Я беру с полки его каталоги, буклеты и просто присланные им книги, в частности, репринт "Малороссийского гербовника с рисунками Егора Нарбута" (Киев, 1993). Я раскрываю папку с его письмами, где многие слова и целые фразы так и остались шарадами. Теперь это уже несущественно. Главное состоит в том, что не порвались связывавшие нас ниточки, как произошло это с другими моими корреспондентами в смутную постперестроечную пору. Я благодарен судьбе за то, что она свела меня с Яковом Исааковичем Бердичевским, этим разведчиком и проходчиком благороднейших культуроносных руд.

предыдущая глава следующая глава
оглавление книги