Леонид Юниверг

НЕСОСТОЯВШИЙСЯ ЮБИЛЕЙ ГЕРШОНА КРАВЦОВА


Г. Кравцов. Обложка каталога выставки "Издание И. Кнебель" (М., 1980 г.)
   С Гершоном Абрамовичем Кравцовым мы познакомились в Клубе любителей книги при Центральном доме работников искусств (ЦДРИ) в середине 70-х гг. К тому времени мне были хорошо известны его наиболее знаменитые экслибрисы, сделанные для Ю. Гагарина, И. Кауфмана, А. Маркушевича и В. Фаворского, а также гравированные на дереве обложка, фронтиспис и буквицы-заставки к книге О. Ласунского «Власть книги» (Воронеж, 1966). Знал, что Кравцов родился в 1906 г. в г. Черкасске, что в 1935 г. закончил Московский институт изобразительных искусств и был одним из любимых учеников Владимира Андреевича Фаворского. Немало был наслышан также о необычайной доброте и отзывчивости художника, в чем вскоре мне довелось убедиться самому.

   Осенью 1979 года, в разгар подготовки к открытию мемориальной доски московскому книгоиздателю Иосифу Кнебелю (в связи со 125-летием со дня его рождения), мне срочно потребовался книжный график для оформления каталога юбилейной экспозиции. Все сроки были на исходе, средств на оформление не имелось, и нужен был кто-то из профессионалов, кто бы выручил меня – из уважения к Кнебелю, к его замечательным высокохудожественным изданиям. Перебрав в памяти знакомых графиков, вспомнил о Г.А. Кравцове, позвонил ему и в тот же вечер был принят у него в мастерской на Чистых прудах.

   Гершону Абрамовичу было в это время 73 года, но выглядел он вполне моложаво. Внешне он был похож на мудрого ребе, готового спокойно выслушать собеседника и дать ему необходимые советы, а то и просто оказать посильную помощь. К моему счастью, художник весьма уважительно относился к моему герою, и у него на полках можно было увидеть несколько книг из знаменитой кнебелевской серии иллюстрированных монографий «Русские художники». К тому же Кравцов побывал на первой выставке изданий Кнебеля в Доме детской книги в 1974 году и сумел оценить вклад издателя в художественную культуру начала ХХ века. Думается, что все это вместе взятое подвигло художника откликнуться на мою просьбу, и в течение недели он подготовил оригинал-макеты обложки каталога и пригласительного билета. В них Гершон Абрамович удачно использовал шрифты из кнебелевских детских книг, оформленных Д.И. Митрохиным, и издательскую марку фирмы, выполненную Е.Е. Лансере. Позже Кравцов побывал на открытии мемориальной доски и выставки изданий Кнебеля в помещении бывшего издательства и книжного магазина Кнебеля на Петровских линиях. Он остался доволен увиденным, а также тем, что каталог был сделан к сроку и имел вполне приличный вид.
 

Г. Кравцов в своей студии. 1970-е гг.
   Впоследствии мы стали больше общаться на заседаниях клуба в ЦДРИ, нередко перезванивались, а когда мне доводилось бывать в мастерской художника по каким-либо книжным делам, то Гершон Абрамович всегда был гостеприимен и без чашки чая с печеньем гостя не отпускал. Во время «чайных» бесед он не раз подходил к своим архивным стеллажам, поразившим меня необычным для художников порядком, и иллюстрировал какой-либо сюжет разговора тем или иным экслибрисом или рисунком. Тогда же я узнал об активном сотрудничестве Кравцова с еврейским журналом на идише «Советиш геймланд» («Советская родина»). Попадались мне и книги на идише, оформленные им и выпущенные издательством «Советский писатель». Из моих знакомых художников-евреев он был, пожалуй, единственным, кто и в творчестве оставался верен своим еврейским корням.

   Незадолго до 75-летия Кравцова мне, как члену совета Клуба любителей книги при ЦДРИ, довелось участвовать в подготовке юбилейного вечера художника. Мы встретились с Гершоном Абрамовичем и обсудили, что стоит представить из его работ на юбилейной выставке. Вечер был назначен, если не ошибаюсь, на середину марта. Неожиданно 27 февраля 1981 года, то есть в день его рождения, Кравцова поместили в больницу с инсультом, а спустя 10 дней художник скончался...
   И все же вечер в ЦДРИ состоялся, но уже не юбилейный, а вечер памяти...

   В настоящей публикации мне бы хотелось рассказать об истории еще одного несостоявшегося юбилейного вечера художника, на этот раз – в киевском клубе «Экслибрис»1. Связанные с этим материалы были мне любезно предоставлены основателем и бессменным руководителем клуба, заведующей киевской Библиотекой искусств Майей Марковной Потаповой.
 

Г. Кравцов. Виньетка для пригласительного билета на юбилейный вечер в ЦДРИ
   Итак, на 15 марта 1981 года в клубе «Экслибрис» было запланировано проведение юбилейного вечера Г.А. Кравцова – давнего друга клуба и лично Майи Марковны. Завязавшаяся между ними переписка продолжалась семь лет, и за это время Потапова собрала почти все экслибрисы художника, благодаря чему смогла устроить несколько его персональных выставок, в том числе и к 70-летию со дня рождения. Отвечая на подробное письмо-отчет Майи Марковны об этом юбилейном вечере, Кравцов писал ей: «Вероятно, Вы – единственная зав. библиотекой на Украине, так активно и разнообразно развернувшая работу вокруг экслибриса, и одна из очень немногих в стране. Хвала Вам за это!»2.

   Тогда же Кравцов узнал о том, что на вечере был сделан интересный и обстоятельный доклад о его творчестве, подготовленный председателем Совета клуба «Экслибрис» Натальей Александровной Высоцкой. Он выразил искреннее сожаление, что ее выступление не было зафиксировано на магнитной пленке или в записи стенографистки. «Это не так уж дорого, – сетовал он в том же письме, – но как дорог этот материал <...>. Хорошо бы даже сейчас упросить Наташу записать ее доклад по памяти или хотя бы записать тезисы доклада. Это важно для экслибрисоведения, для искусствоведения, для искусства графики»3. Видимо, это письмо возымело действие, и Высоцкая действительно восстановила доклад, пользуясь, вероятно, своими предварительными записями. Познакомившись с рукописью доклада, я согласился с художником – такой материал не должен был пропасть! В нем ощущается рука и глаз профессионального исследователя, хорошо понимающего искусство книжного знака. И хотя Высоцкая впоследствии защитила докторскую диссертацию по филологии, у нее проявились в этой статье недюжинные искусствоведческие способности. Впрочем, чтобы убедиться в этом, имеет смысл привести здесь ряд наиболее выразительных фрагментов из текста Высоцкой.
 

Г. Кравцов. Экслибрис М.М. Потаповой. 1977 г.
   «Этой зимой мне посчастливилось побывать в мастерской Гершона Абрамовича Кравцова на Чистых прудах. Почти у всех нас с детства живет в душе тайный трепет перед мастерской художника – ведь это место, где реальность, неизвестно каким чудом, преображается, чтобы предстать перед нами уже в образах искусства. Именно с этим чувством я ходила по студии Кравцова, находившейся на девятом этаже, – и случайно взглянула в окно. Черные полоски трамвайных рельсов прорезали белизну улицы. Четкие контуры зимних деревьев уходили вдаль по бульвару. В морозном воздухе звенели, пересекались черные провода. Снег обводил очертания крыш, труб, пожарных лестниц, создававших привычную неразбериху большого города. И этот зимний город за окном был очень графичен. Казалось, художнику-графику достаточно просто перенести на бумагу его черно-белую четкость. Но в альбомах с экслибрисами Кравцова я увидела нечто иное. Художник не воспроизводил натуру – отталкиваясь от нее, он создавал на маленьких кусочках бумаги свой собственный, новый мир, вызванный к жизни силой его аналитической мысли. Именно в насыщенности глубокой, оригинальной мыслью мне видится сущность творчества Г.А. Кравцова.
 

Г. Кравцов. Экслибрис И. Кауфмана. 1970 г.
   Но обратимся от первых впечатлений к фактам. А факты таковы: Гершон Абрамович Кравцов принадлежит к той плеяде московских художников, которые в 50-60-е годы, по сути дела, возродили несколько забытый у нас с 30-х годов жанр экслибриса. Каждый из них обладает яркой индивидуальностью, своеобразным творческим почерком. Скажем, экслибрисы Евгения Голяховского отличает атмосфера некоей романтической приподнятости: с его экслибрисов, как и с экслибрисов Николая Калиты, часто глядят на нас века, подернутые дымкой времени и обрамленные изящными виньетками, а Вадим Фролов приобрел известность как график-анималист. Что же касается Кравцова – думается, что его место в этой группе художников определяется именно глубоким, я бы сказала, философским характером работ. Кравцов явно тяготеет к тому типу художников, у которых рациональное преобладает над эмоциональным. Непосредственное восприятие проходит строгую проверку разумом. Это отнюдь не означает, что в его работах нет места полету фантазии, но гарантирует строгое самоограничение, отбор минимального количества наиболее "говорящих" деталей, отказ от иллюстративности и "красивости". Кравцову чужда прелесть размытых линий, неясных очертаний, смутно выступающих из полутьмы; его стихия – четкий штрих, ясность символа, часто почти математического в своей завершенности и лаконизме. В лучших произведениях художника – "ни убавить ни прибавить", сказано все – и нет ни одной лишней черточки. Не случайно Кравцов не заключает свои экслибрисы в рамки – и без них очевидно, что каждый экслибрис – полностью законченное произведение. Мне думается, что благодаря всем этим качествам книжные знаки Кравцова оказываются глубоко созвучными нашей эпохе, представляют собой ее адекватный художественный эквивалент.
 


Г. Кравцов.
Экслибрис Я.Л. Бейлинсона. 1978 г.

Г. Кравцов.
Экслибрис Е.Л. Немировского. 1974 г.


Г. Кравцов. Памятный знак к 70-летию С.А. Вуля. 1974 г.
   <...> Хочется отметить, прежде всего, что они [экслибрисы Кравцова – Л.Ю.] совершенно книжные. К сожалению, многим художникам-экслибрисистам можно поставить в упрек их отношение к экслибрису как к самоцели. Экслибрисы у них мало чем отличаются от уменьшенной акварели или гравюры и по размерам, и по сюжету, и по композиции. Кравцов же вообще не делает экслибрисов больших размеров. Ни на минуту не забывая о том, что место экслибриса – в книге, он умеет придавать этому чисто утилитарному вроде бы жанру достоинство подлинного Искусства. Неуклонно соблюдает мастер строгие ограничения жанра: его экслибрисы обязательно отражают либо профессиональные, либо книжные интересы владельца, либо черты его характера, либо еще что-то, свойственное лишь ему. Вероятно, вследствие аналитической природы таланта Кравцова, его привлекает эта сложная задача – создавать в неизменных, жестких рамках жанра бесконечное разнообразие миниатюрных композиций. Когда смотришь на чеканные экслибрисы Кравцова, представляешь себе, какой огромный умственный труд стоит за каждым из них, какой тщательный отбор, какие упорные поиски Сути – иначе их композиции не были бы так изощренно просты, иначе нельзя объяснить продуманность деталей, изящество исполнения, наконец, – остроумие, присущее многим его работам.

   Одна из особенностей Кравцова как создателя экслибрисов – его пристальное внимание к шрифту как к средству создания художественного, полноценного образа. Шрифты у него поразительно разнообразны – я бы даже сказала, у них разный характер. Сам художник говорит о том, что простая буква по своему образу может быть в одном случае – воином, в другом – философом, в третьем – девушкой. Отсюда всего один шаг к его удивительному умению создавать чисто шрифтовые экслибрисы – умению довольно редкому, но далеко для Кравцова не случайному, так как здесь мы видим все тот же характерный для художника лаконизм, доведенный до некоего логического предела. Кравцов заставляет буквы, казалось бы начисто лишенные эмоционального содержания, передавать нечто существенное о владельце экслибриса – и к тому же удивительным образом окрашивать эти графические миниатюры дружескими чувствами, мягкой иронией, уважением.
   Свои книжные знаки Кравцов создает для друзей и знакомых – художников, писателей, журналистов, собирателей книг и экслибрисов. Одним из первых в нашей стране он начал делать книжные знаки для коллективных владельцев книг – библиотек, промышленных предприятий, колхозов, музеев, школ.
 

Г. Кравцов. Экслибрис М.В. Раца. 1978 г.
   <...> Что касается личных знаков, хочется отметить хотя бы несколько наиболее для меня интересных. Одной из вершин мастерства Кравцова представляется мне знак В.А. Фаворского. Это дань уважения и любви к учителю, достойная самого учителя. Предельный лаконизм вертикального построения экслибриса, увенчанного ореолом славы, создает впечатление торжественности, величия. Кравцов создал один из лучших книжных знаков для нашего первого космонавта, избежав шаблонных ракет и комет. Для известного московского собирателя экслибрисов Владимира Перкина художник создал знак, в котором удачно и с иронией схвачены какие-то черты его характера. Подчеркнуто скромны и строги автоэкслибрисы самого Кравцова. Абсолютно прелестен по тонкому остроумию замысла и талантливости исполнения экслибрис крупного математика и библиофила А.И. Маркушевича, где фамилия владельца предстает перед нами в зашифрованном облике сложной математической формулы – не сразу и догадаешься! В «детских» экслибрисах Кравцова – Тани Макаровой, Г.А.М. – обычная для него четкость сочетается с непосредственностью, раскованностью. В общем, чуть ли не о каждом из книжных знаков Кравцова хочется говорить, ибо они не только доставляют эстетическое наслаждение, но и будят мысль, вызывают массу ассоциаций»4.

   Возвращаясь к подготовке киевлянами вечера, посвященного 75-летию Кравцова, должен сразу заметить, что основной доклад о творчестве художника снова поручили Н.А. Высоцкой, и, таким образом, в клубе «Экслибрис» вновь прозвучали процитированные выше глубокие и оригинальные мысли по поводу творчества Кравцова. Только прозвучали они не на юбилее московского художника, а на вечере его памяти…
   Передо мной пожелтевшие листы «Плана проведения вечера памяти московского художника Г.А. Кравцова», присланного М.М. Потаповой. Согласно ее свидетельству, этот план был полностью реализован. На нем, помимо доклада Натальи Высоцкой, прозвучали воспоминания о художнике членов клуба – Майи Потаповой, Татьяны Рогозовской и Михаила Фельдмана. На вечере была устроена выставка, где экспонировались оформленные и иллюстрированные художником книги, а также 300 его экслибрисов.
 

Г. Кравцов. Экслибрис И.А. Ковельмана. 1976 г.
   Не пропала и линогравюра, сделанная Кравцовым к юбилею по просьбе Майи Марковны (на гравюре – виньетка с монограммой художника, вписанная в растительный орнамент с двумя подсолнухами, увенчанными цифрой «75»). Она помещена на лицевой стороне билета, приглашающего на вечер, «посвященный творчеству Г.А. Кравцова»…
   В одном из писем к друзьям Майя Марковна рассказала о своей поездке в Москву и о последнем посещении мастерской Кравцова:
   «<...> 18/III я поехала в Москву, где встретилась с женой и дочерью художника. Встретились в мастерской на Чистых прудах, куда я так любила ходить все эти последние 7 лет!.. В этой мастерской, в которой за многие годы побывали, вероятно, все приезжавшие в Москву экслибрисисты, и сегодня все почти так же, как было при хозяине. Нет лишь главного – нет самого хозяина, нет его досок, нет его экслибрисов.
   А стол, стеллажи, полки, телефон, лампа, картины на стенах, топчан, кухонный столик, стулья – все это сиротливо и грустно стоит на своих прежних местах.

Г. Кравцов. Экслибрис В.А. Фаворского. 1964 г.
   На огромном кравцовском столе все бумаги, карточки, книги, которые были в последний день его пребывания в мастерской. Сверху, на стопке подаренных книг, набор открыток нашего киевлянина Семена Каплана. Это ему привезла Таня Рогозовская. Это было 20 февраля. Даже на карточке, разграфленной для каждого дня, против цифры 20 есть какая-то пометка, а последняя клеточка с цифрой 21 уже пустая. 21 февраля он уже не пришел в мастерскую...
   Раньше, когда бывала в его мастерской, я видела картотеки, в которых были перечислены все его знаки, картотеку на каждого адресата с пометкой о высланном знаке, картотеку статей, а в этот раз я увидела еще одну огромную картотеку – это картотека переписки. В ней я нашла свою фамилию. За высоким разделителем стояли абсолютно все мои письма, начиная с 1974 года (с года нашего знакомства), а за каждым моим письмом его конверт с копией ответа. Это меня потрясло. Я хорошо знаю, как многие художники и собиратели безжалостно выбрасывают все полученные письма, а этот человек ценил и берег не только свое, но и то, что присылали ему со всей страны.
   Я вновь подумала о последнем его дне в мастерской: это был обычный для него день. Он что-то заносил в карточку, он еще резал гравюру, он еще спокойно разговаривал и принимал гостей из другого города, он спешил в издательство.
   А 21 февраля был в больнице, но в полном сознании, поэтому знал о всех письмах, которые приходили на его имя, о всех поздравлениях, и очень ими интересовался. В Москве, в ЦДРИ, готовился его вечер. Заболев, он просил не откладывать сроки проведения этого юбилейного вечера. И его провели, как и намечали, 12 марта, но это уже было через 9 дней после смерти художника.
   Жена и дочь хотят заняться разбором всего его архива и мечтают создать мемориальную комнату <...>»5.
   К сожалению, родным так и не удалось создать подобную комнату, зато архив художника они действительно привели в порядок, благо и сам Гершон Абрамович при жизни немало способствовал этому, понимая значение своего архива для будущих исследователей.
   Через несколько лет после смерти художника мне тоже довелось посетить его родных. К этому времени вдова Кравцова умерла, и я общался с его дочерью и с ее мужем. Поводом для встречи была подготовка выставки даров Музею книги, открытом в 1983 году при Библиотеке им. Ленина. В качестве старшего научного сотрудника этого музея я встретился с дочерью художника, Тусси Гершоновной Соколовой-Кравцовой, выразившей желание передать в наш музей часть работ отца. Милая интеллигентная женщина средних лет, она встретила меня очень любезно, а узнав о моем личном многолетнем знакомстве с ее отцом, еще более утвердилась в своем решении. На столе появились многочисленные папки с гравюрами, и мне было предложено отобрать около 50-ти ксилографий для формируемого сотрудниками Музея книги фонда книжной графики. Это были, главным образом, оттиски иллюстраций художника. Конечно, для полноты картины я отобрал и ряд наиболее известных экслибрисов Кравцова.
   Спустя несколько месяцев в выставочном зале Ленинки прошло торжественное открытие новой экспозиции, где работы Кравцова встретились с графическими работами многих известных мастеров книги, таких, как Евгений Коган, Вадим Лазурский, Павел Кузанян… Думается, что Гершон Абрамович и после смерти вполне заслуженно попал в хорошую компанию.
 


Г. Кравцов.
Экслибрис Библиотеки ЦДРИ. 1976 г.

Г. Кравцов. Памяти А.Ф. Иваненко. 1976 г.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Подробнее об этом клубе см. в статье, опубликованной в настоящем альманахе на с. 286-292.
2 Письмо Г.А. Кравцова к М.М. Потаповой от 19 марта 1976 г. // Личный архив М.М. Потаповой (Киев).
3 Там же.
4 Цит. по тексту, присланному М. Потаповой автору данной публикации.
5 Письмо М.М. Потаповой к друзьям от 27 марта 1981 г. // Личный архив М.М. Потаповой (Киев).

предыдущая глава следующая глава
оглавление книги