Роман Тименчик
(Иерусалим)

ЕЩЕ ОДНО ЗЕРКАЛО

Памяти Юрия Молока

   Иконография Анны Ахматовой, как известно, многочисленна и, можно без особой натяжки сказать, разнообразна. О ней на сегодняшний день скопилась уже обширная исследовательская литература – упомянем прежде всего проницательные этюды Ю.А. Молока. К списку прижизненных изображений поэтессы (опыт составления такого списка проделан Музеем Анны Ахматовой в Санкт-Петербурге, и с первым, предварительным его вариантом, можно ознакомиться в Интернете – http://www.museum/akhmatova/ fountain_house/images) добавим еще одно, обнаруженное в довольно неожиданном месте.

   Повесть Александра Малышкина (1892-1938) «Севастополь» описывает события, происходившие на Черноморском флоте в год двух революций. Автобиографический герой повести, будущий большевик, прапорщик Сергей Шелехов (которому «быть бы... педагогом по словесности где-нибудь в Пензенской губернии»), во время матросского митинга под монотонный говор оратора-либерала вспоминает не так давно оставленный Петроград и концерты в зале Тенишевского училища – «заплетались несообразные мысли: "...Поэтесса Анна Ахматова выступала в большой, до пят, персидской шали: "Звенела музыка в саду таким невыразимым горем... Свежо и остро пахли морем на блюде устрицы во льду"... Это – про Севастополь, про ночной бульвар: он видел его мельком в первый вечер приезда. Мичманы и лейтенанты за белыми столиками бульварного ресторана, в синих с золотом кителях, их дамы с голыми руками, в косо летящих широких шляпах, – брезгливо отгородившееся от всех изящество, французская речь. Что им революция?»

   Появление Ахматовой во внутреннем монологе героя (ухватившись за эту цитату, критик А. Селивановский назвал его «читателем, живущим рефлексией и создающим свои заповедные, интимные миры», «поклонником символической поэзии, разночинным читателем Ахматовой и Блока»1) малышкинской повести (о которой, между прочим, Евгений Замятин отзывался: «…судя по началу – вещь стоющая»2) рифмуется невольно с обстоятельствами ее биографии – и она осенью 1916 года побывала в Севастополе («В немилый город брошенное тело // Не радо солнцу»). А главное, события, описанные А. Малышкиным, перекликаются с одним из страшных переживаний Aхматовой, относящихся к 1917 году. Ее брат, Виктор Горенко, выпускник Морского корпуса, в декабре 1917 года служил в Севастополе, и на его корабле матросы решили расстрелять своих офицеров. Узнав об этом от вестового, Виктор Андреевич незаметно сошел на берег и покинул Севастополь, не успев забежать домой и предупредить мать. До 1925 года Виктора, добравшегося до Дальнего Востока, в семье считали погибшим.

   1-м января 1918 г. датируется автограф стихотворения Ахматовой:

Для того ль тебя носила
Я когда-то на руках,
Для того ль сияла сила
В голубых твоих глазах!

Вырос стройный и высокий,
Песни пел, мадеру пил,
К Анатолии далекой
Миноносец свой водил.

На Малаховом кургане
Офицера расстреляли.
Без недели двадцать лет
Он глядел на Божий свет.


   В одном из первых книжных изданий повести Малышкина фантомный, мимолетный персонаж несообразных мыслей героя материализовался под рукой иллюстратора книги художника Владимира Милашевского3. Это редкое издание нашлось в книжном собрании члена Иерусалимского клуба библиофилов Арье Годлина.

   Рисовальщик, акварелист, живописец Владимир Алексеевич Милашевский (1893 – 1976) познакомился с Ахматовой году в 1920-1921-м4. Первое из обнаруженных его изображений Ахматовой – шарж, хранящийся в Российском архиве литературы и искусства, – относится к 1922 году. О том, как художник видел свою модель, он рассказал в позднейших мемуарах:


В. Милашевский. Титульный разворот книги А. Малышкина


В. Милашевский. Портрет Анны Ахматовой на странице книги


В. Милашевский. Анна Ахматова. Шарж. 1922 г.
   «Высокая, суховатая женщина с чуть-чуть приподнятыми плечами. Она долго сохраняла тот внешний облик, который запечатлен на портретах Ю. Анненкова и Н. Альтмана, правда, без того "духовного", что явно исходило от облика поэтессы. Римлянка, испанка, образ которой легко можно обыграть в искусстве, гримерно-сценический явственный образ! Он хорошо ложится в "графику".
   К сожалению, впечатления чего-то мягкого и задумчивого, чего-то очень русского, даже, может быть, "романсо-русского" – ее портретистам ни почувствовать, ни передать в рисунке не удалось…
   Конечно, была и римлянка, если живое лицо остановить, пригвоздить к стенке и холодно начинать рассматривать и копировать, как лист растения для ботанического альбома.
   Но в реальной жизни, когда поэтесса движется, смотрит на вас, дает себя увидеть в разных естественных поворотах, продиктованных вседневной жизнью, этот "портретный" образ исчезает и нет этого "чужестранного", а чувствуется что-то милое и родное»5.
  В тех же мемуарах художника мы находим и другой словесный портрет поэтессы: «Высокая женщина с челкой, ее чеканный профиль был известен всем… Ее поза, ее движения были как бы запрятаны. Она куталась в большую персидскую шаль, руки, придерживающие концы шали, скрещивались на груди, и это создавало впечатление некоторого ухода в себя или сутуловатости»6.
   Разные смысловые составляющие этого словесного портрета воплотились в двух разделенных четвертью века графических работах В.А. Милашевского – в иллюстрации 1933 года к историко-революционной повести (как представляется по мемуарам художника, подзабытой им к шестидесятым годам) и в сангине 1959 года (Всероссийский музей А. С. Пушкина), которую он писал в гостях у Ахматовой на ее квартире на улице Красной Конницы в Ленинграде и которая была завизирована самой моделью.
   Строки из позднего ахматовского стихотворения «Над сколькими безднами пела // И в скольких жила зеркалах» неизбежно вспоминаются едва ли не всеми пишущими о словесных и живописных портретах поэтессы. Нам остается добавить к этому общему месту, что этих зеркал и бездн даже больше, чем нам кажется.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Селивановский А. В литературных боях: Сб. статей. М., 1930. C. 52.
2 Stanford Slavic Studies. 1987. Vol. 1. P. 130.
3 См.: Малышкин А. Севастополь: Повесть. М., 1933. С. 193.
4 См. упоминание о присутствии Ахматовой и Милашевского в гостях у О.А. Глебовой-Судейкиной в день ее именин 24 июля 1921 г. – Кузмин М. Дневник 1921 года. Публ. Н.А. Богомолова и С.В. Шумихина // Минувшее. СПб.-М., 1993. Вып. 13. С. 471.
5 Милашевский В. Вчера, позавчера…: Воспоминания художника. 2-е изд., испр. и доп. М., 1989. С. 165.
6 Там же. С. 95.

Примечание редактора:

   Возвращаясь к книге А. Малышкина «Севастополь» 1933 года, стоит отметить, что она вышла в один из самых «урожайных» для Милашевского-иллюстратора году: тогда же увидели свет его знаменитые рисунки к «Посмертным запискам Пиквикского клуба» Ч. Диккенса в издательстве «Асаdemia» и иллюстрации к повести М. Горького «Городок Окуров». Конечно, делались они не одновременно, а на протяжении нескольких предшествующих лет. Что касается повести Малышкина, можно предположить, что заказ на нее от Н.В. Ильина – художественного редактора Государственного издательства художественной литературы – поступил еще в 1931 г., т.к. одна из акварелей Милашеского этого времени, явно написанная с натуры, так и называется: «В Севастополе». Видимо, получив столь серьезный заказ – в книге 640 стр., для которых надо было исполнить свыше десятка страничных иллюстраций (в том числе четыре цветных), немало иллюстративных заставок и буквиц – художник счел необходимым побывать на месте описываемых событий.
   В целом, издание повести А. Малышкина можно вполне назвать художественным и, пожалуй, не уступающим лучшим российским книгам того времени. Это не случайно: ведь и В.А. Милашевский, и И.Ф. Рерберг, оформивший переплет, форзац, суперобложку и футляр малышкинской повести, активно сотрудничали с издательством «Асаdemia» и вошли в ряд признанных мастеров книжного искусства своего времени.

предыдущая глава следующая глава
оглавление книги