Марк Рац
(Иерусалим)

С ЮРИЕМ АЛЕКСАНДРОВИЧЕМ
Воспоминания библиофила

   Мы были знакомы с Юрием Александровичем Молоком лет тридцать. Я не помню, при каких обстоятельствах и когда именно мы познакомились. Скорее всего, как это часто бывает, процесс был постепенным и начался, вероятно, в клубе библиофилов ЦДРИ (Центрального Дома работников искусств). Потом вместе с Ю.А. мы были членами бюро клуба, и в связи с этим вспоминается несколько неожиданная история.

   Сейчас мало кто помнит, как мы пытались избавиться от нестерпимо «советского» председателя клуба Х, сменившего на этом посту любимого всеми Анатолия Филипповича Иваненко, незадолго до того скончавшегося. Х был в свое время активным борцом с космополитизмом, а будучи председателем клуба, не упускал случая с трибуны призвать нас к «дарению» своих библиотек родному государству. Понятно, как к нему относились библиофилы, но преодолеть решение партбюро ЦДРИ, чьей креатурой был председатель, конечно, не удавалось. Молок принимал в этом деле живейшее участие. Особенно запомнился мне эпизод, когда на очередном вечере, за отсутствием Х проходившем под председательством Ю.А., выступал кинорежиссер Леонид Трауберг. Молок успел ввести его в курс наших клубных дел, и Трауберг не преминул вставить в свое выступление пассаж о том, как, дескать, хорошо было бы дарить государству свои дачи и машины. Восторгу публики не было границ. Но эта история, воссоздающая атмосферу нашей библиофильской жизни 70-х годов, что называется, для разминки. Вспомнить же я хотел о другом, что объединяло нас с Молоком до последних дней его жизни.

   Надо сказать, что круг творческих интересов Ю.А. был очень широк. Они не сводились ни к русскому искусству, ни к искусству книги и книжной графике. Он с равным успехом выступал как искусствовед и как литературовед и в очень интересном жанре на стыке искусствоведения и литературоведения, а это дело тонкое и мало кому доступное. То, что нас объединяло и о чем я могу рассказать, касается узкой полосы в спектре интересов Ю.А. – это книжно-графические выставки, которые мы устраивали с легкой руки Леонида Юниверга, ибо началось все с выставки изданий И. Кнебеля в 1974 году1. После этого образовалась выставочная комиссия, вскоре получившая сообразное времени наименование, кажется, «Научно-методический совет по выставкам» при знаменитом Всесоюзном добровольном обществе любителей книги с его двадцатью миллионами членов. (Кстати и возникла наша комиссия при содействии А.И. Маркушевича, бывшего первым председателем московской организации ВДОЛКа.) Надо, впрочем, признаться, что под эгидой этих двадцати миллионов вполне можно было жить, и мы тихо-мирно занимались там, конечно, не наукой, а своей книжной графикой и прочими библиофильскими делами. Временами, когда возникали проекты, интересные Молоку, эти дела сильно занимали его. А поскольку интересы и вкусы наши, касавшиеся искусства книги в России первой трети ХХ века, совпадали – я соответствующий материал собирал, Молок профессионально эту тему изучал, – то у нас, по части выставочной работы, сложился своего рода тандем. (Он мог, наверное, сложиться и с другими членами комиссии: Ю.Я. Герчуком или Е.С. Левитиным, но – по жизни – сложился с Молоком.)

   Таким образом я, собственно, обозначаю тот угол зрения, под которым только и берусь говорить о Ю.А., потому что наряду со своими многообразными интересами человек он был очень глубокий, неимоверно сложный и многоплановый. И я не берусь давать его портрет или анализировать и оценивать его творчество.

   Характер наших с ним отношений со временем менялся. До начала работы над каталогом выставки издательства «Academia»21, то есть до середины 70-х годов, встречи наши были более или менее спорадическими. Хотя к тому времени мы вроде бы подружились и нередко навещали московские «рюмочные», настоящее сближение произошло уже в ходе этой работы. Надо сказать, что каталог «Academia» (как в дальнейшем и каталог детской книги, хотя по другим причинам) готовился не один год. Связано это было не только с выполнявшимся на общественных началах огромным объемом работы, но и со специфическими обстоятельствами времени: директором издательства на протяжении нескольких лет был Л.Б. Каменев, и это стало труднопреодолимым препятствием к изданию каталога и организации выставки.

   Работа над каталогом занимала Ю.А. чем дальше, тем больше: видимо, интерес нарастал по мере вживания в материал. Дружескую, но вместе с тем и тяжелую руку Ю.А. мне довелось почувствовать, когда дело уже близилось к завершению, преимущественно в связи с работой над вступительной статьей к каталогу. Как почти всякий технарь, взявшийся писать об искусстве, я говорил в превосходных степенях о замечательных книгах, выдающихся работах художников, прекрасной полиграфии и т.п. Тут уж я схлопотал от Ю.А. по полной программе. Он мне популярно объяснил, что искусствоведческий анализ не сводится к превосходным степеням и если я уж взялся за чужое дело, то надо бы вообще поучиться писать у Бабеля, то есть, по возможности, вовсе без прилагательных. Здесь он поступал не как редактор, а как учитель. Вообще-то, редактируя чужой текст, Молок не предлагал своих решений: он только отмечал, что, по его мнению, следовало бы написать иначе. Как – предоставлялось решать автору.

   Статью я, естественно, переделал, а наряду с ней в каталоге появилась краткая, но блистательная заметка Эраста Кузнецова, специально посвященная графике «Academia». По сию пору я благодарен Молоку за этот урок. Сейчас стыдно было бы оказаться автором того первоначального текста, которого, по счастью, никто, кроме нас с ним, не видел. Но в этой статье, между прочим, была сформулирована идея, которую мне удалось реализовать – не без участия Ю.А. – только в последние годы: там был поставлен вопрос о специфике библиофильского подхода и отношения к книге, в отличие от подхода и отношения к ней читателя, искусствоведа, книготорговца или любого другого.

   Самое интересное началось, когда каталог был, наконец, издан и мы занялись подготовкой экспозиции. Тот месяц, что мы провели с Ю.А. в Румянцевском зале Библиотеки Ленина, оказался для меня большой школой. Хотя это была уже не первая выставка, в подготовке которой мне приходилось участвовать, я тогда впервые понял, в чем смысл книжно-графической экспозиции, каковы нормы ее культурной организации. В ходе подготовительной работы обсуждалось несколько конкурировавших проектов экспозиции, из которых выбран был в итоге проект Молока, учитывавший, с одной стороны, серийность изданий «Academia», а с другой – особенности Румянцевского зала, по периметру которого стояли перпендикулярно к стенам большие деревянные шкафы, отделявшие оконные проемы друг от друга. После освобождения шкафов от библиотечного имущества они, согласно нашему проекту, были застеклены, и в них разместились книги и графика «Academia», предоставленные для экспонирования главным образом московскими библиофилами. В итоге каждая книжная серия «Academia» – античная, французская, русская литература, мемуары, художественные издания и т.п. – получила свой «дом», где книги непосредственно соотносились с оригиналами графики: эскизами обложек, иллюстрациями и т.п.

   Выставка тогда «прозвучала», и было очень обидно, когда через пару недель после вернисажа пришли два искусствоведа в штатском (по ситуации едва ли не в буквальном смысле), и выставку велено было закрыть. Говорят, поводом к этому послужил то ли донос, то ли какая-то газетная статья, где начальство усмотрело чрезмерный нажим на 1937 год, когда было закрыто издательство…


Обложка каталога выставки "Старая летская книжка: 1900-1930-е годы". Из собрания проф. Марка Раца. Изд. подготовлено под общей ред. Ю. Молока. Худож. А. Коноплев. (М., 1997)
   Еще во время подготовки выставки мы с Ю.А. задумали книгу, посвященную издательству, и по его «наводке» я занимался собиранием воспоминаний еще здравствовавших (уже тогда немногих) сотрудников издательства и работавших для него художников. Этот вид собирательства оказался не менее интересным и увлекательным, чем коллекционирование книг. Кто-то из потенциальных авторов легко соглашался писать, кого-то приходилось уговаривать, кто-то писал развернутые тексты (почему-то это были художники: Милашевский, Филипповский), кто-то – пару страниц; чьи-то рассказы я даже записывал сам, как, например, прелюбопытные и очень живые воспоминания старейшего московского букиниста А.И. Фадеева, некогда работавшего в магазине «Academia». Так или иначе, но удалось собрать рассказы человек двенадцати, в том числе подробные (листов на пять) мемуары, написанные ранее Л.А. Рождественской – сотрудницей издательства и сестрой первого директора «Academia» А.А. Кроленко.

   Материалы эти так и пролежали у Ю.А. двадцать лет. При его дотошности для их обработки надо было бы получить, выражаясь современным языком, большой грант, чтобы засесть за эту работу года на два. Теперь-то и грант не поможет… Впрочем, одно дело, которое вписывалось в замысел будущей книги, мы все же сделали: мне удалось сконцентрировать в своем собрании все доступные тогда оригиналы графики «Academia» (536 листов). Мы с женой, под руководством Молока, их тщательнейшим образом обработали, он написал вступительную статью, и в 1985 году был издан каталог3, а в Вологде прошла выставка графики «Academia».

   Потом еще много чего было. В 1989 году, например, к выставке советской книги и книжной графики 1917 – 1930 гг. из трех московских частных собраний был во Флоренции подготовлен каталог, где статью о моей части экспозиции написал Молок4. (Она, кстати, по-русски не публиковалась.)

   В том же году состоялась первая попытка устроить выставку искусства детской книги в России первой трети ХХ века из моего собрания. Ю.А. тогда с большим энтузиазмом взялся за это дело. К сожалению, все ограничилось устройством небольшой экспозиции в музее-квартире И.Д. Сытина на Тверской. Размер помещения не позволил развернуть достаточно репрезентативную выставку, каталога издать не удалось, но идея эта жила, и в последующие годы мы с Ю.А. периодически к ней возвращались. В итоге, в 1997 году каталог все же был издан5, и выставка состоялась. Дело было в филиале Государственного литературного музея в Трубниковском переулке. И здесь – на новом материале и в другом помещении – я еще раз увидел, как работает «метод Молока». Наверное, только тогда я его и осознал по-настоящему.

   Для начала надо сказать о различии между структурой каталога и структурой экспозиции. Первая определяется процессом чтения и восприятия печатного текста, культурой книги, которую Молок, можно сказать, нес в себе. (Недаром между ним и А.Э. Мильчиным6, очень много сделавшим для развития культуры книги, была глубокая внутренняя симпатия.) Вторая идет от порядка осмотра будущей экспозиции и связана, естественным образом, с характером используемого помещения. В остроуховском особняке, где расположен филиал ГЛМ, восемь залов, а потенциальных экспонатов было около тысячи, причем очень разных: книги, оригиналы графики, плакаты, каталоги, портреты художников. Молоку удалось так отобрать и структурировать разнокалиберный материал, что, казалось, эти восемь залов специально спроектированы под нашу экспозицию: так органично она вписалась в помещение.

   Потом выставка уехала в Вологду уже без Ю.А. Вологодская картинная галерея располагается в старом соборе, то есть это один огромный зал, где московская структура экспозиции, конечно, бесследно исчезла, и выставка производила совсем другое впечатление, может быть, даже более сильное, но какое-то уж слишком интегральное, что ли. Последняя наша затея, увы, не состоявшаяся, – это выставка, замысел которой я вынашивал много лет. Точная ее тема – «Книга и книжники в русской графике первой трети ХХ века». Но это, разумеется, не название, и Молок сразу стал думать, как его сделать коротким и пронзительным, «как удар кинжалом» (не помню, чья это метафора, но услышал я ее впервые от Молока еще на заре нашего знакомства). Разные варианты были, но наша работа прервалась, что называется, на самом интересном месте…
 

М. Рац и Ю. Молок на выставке "Старая летская книжка: 1900-1930-е гг.". 1997 г. Фото А. Гусева
   Я бы взял на себя смелость сказать, что в этой работе выступал уже не как ученик Ю.А. – после двадцати лет учебы это, я думаю, нормально, а в качестве его оппонента. Дело в том, что мой первоначальный замысел и те идеи, которые Молок положил в основу своей работы над концепцией выставки, разошлись. Я собирал этот материал и хотел его представлять как библиофил, с точки зрения библиофильской, собирательской. Выставка же планировалась (и готовится сейчас, хотя без Ю.А. это будет уже другая выставка, пусть и на том же материале) в художественной галерее «Элизиум» в Центральном доме художника, напротив Парка культуры. Следовательно, требования к этой экспозиции, предъявлявшиеся, так сказать, самим местом ее организации, скорее эстетические, а не библиофильские. Подчеркивая это обстоятельство, соответствующую искусствоведческую позицию и занял Молок. Но позиции искусствоведа (как и любого другого специалиста, будь то литературовед или книговед) и библиофила совершенно разные.

   Тем обстоятельством, что через двадцать лет после заявки, сделанной в каталоге «Academia», я это понял и мог теперь даже изложить на бумаге, я обязан Молоку. Потому что если бы не было нашего жесткого противостояния (а оно было всегда, только ясно обозначилось именно на последнем этапе), бесконечных споров, переходивших иногда в ругань, о том, как это все (каталог, экспозицию) надо выстраивать, – а следует сказать, что отношения наши с Ю.А. были не простыми и отнюдь не безоблачными, – если бы не все это, то вряд ли бы мне удалось с достаточной ясностью определить свою собственную позицию7.

   Скажу несколько слов о том, как Юрий Александрович работал, ибо стиль его работы был таков, что по двум, по крайней мере, признакам я не знаю, кого бы с ним можно было поставить рядом. Первое – это то, что в современной методологии называется программной организацией работ. Молок про методологию слышал, но, думаю, не более того. Дело в том, что он был прирожденным методологом. Он никогда не решал стандартных задач, даже если они перед ним возникали. Он их всегда ухитрялся «остранить», представить как проблемы, очевидного решения не имеющие. Такая проблемная, или программная, организация собственной его работы накладывала очень индивидуальный отпечаток на все, что он делал. Написанную им статью, сделанную им книгу всегда видно, и не надо заглядывать на оборот титула, дабы убедиться, что «составитель – Ю. Молок». Никакая другая фамилия не может стоять ни в «Книге о Владимире Фаворском», ни в книге о Н.Н. Купреянове, ни, извините, в нашем каталоге детской книги. Это авторские книги в не совсем обычном смысле. Одно дело – автор текста, совсем другое – автор книги: такого термина, я думаю, вы ни в одном словаре не найдете. Молок был автором не двух книг – о Конашевиче и о Пушкине в 1937 году8, где ему принадлежит текст, – а десятков книг, выходивших в издательстве «Искусство», где авторами текста были совсем другие люди (Эренбург, Алпатов, Лазарев), а автором книги всегда был Молок.

   Эта особенность его «творческого почерка» проявлялась даже в мелочах. Другими словами, мелочей для него не было. Он, скажем, никогда не делал банальных дарственных надписей на книгах, вроде «дорогому», «на добрую память» или «с наилучшими пожеланиями». Даря мне как-то свою монографию о Конашевиче, он это специально прокомментировал и написал: «Марку Владимировичу Рацу – счастливому обладателю картинки ВК, о которой идет речь на стр. 195 сей книги, от ее автора. Окт/82 ЮМ». У этой надписи был свой подтекст, понятный только нам двоим: картинка, о которой идет речь, попала ко мне от Молока в результате обмена. А комментарий состоял в том, что надпись на книге должна быть уникальной, двух одинаковых надписей не должно быть.

   Второе обстоятельство – это его умение работать с материалом. Поразительный дар, сказал бы я, которого не доводилось никогда больше встречать. Ю.А. не был – отнюдь! – «ползучим эмпириком». Но он не был при этом и абстрактным теоретиком. Он удивительным образом умел так обработать и систематизировать сырой материал, вытащить из него какие-то идеи, так его организовать, что тот представал уже не в качестве материала, а как-то иначе, приобретал такой культурный смысл и значение, о которых и догадаться-то было наперед невозможно. Что, к примеру, говорит обложка В. Белкина к «Хождению по мукам» обычному читателю? А ничего: обложка и обложка. Молок же делает из этого серьезную искусствоведческую статью9, поднимает такие пласты смыслов, которые без него и в голову не пришли бы. Смысл вообще ведь не только задается автором, но и привносится нами в книги или картины, которые мы читаем и смотрим. Так вот, Ю.А. умел привнести такое смысловое богатство в материал, с которым он работал, что этот материал приобретал просто другое качество. И если обложка Белкина останется в истории русской графики, то в основном потому, что о ней написал Молок.

   За этими особенностями молоковского стиля скрывался, конечно, огромный труд. Отсюда происходило известное всем, кому приходилось с ним работать, бесконечное оттягивание сроков, почти несовместимое с учрежденческой организацией. По этому поводу происходили и наши стычки. Он, разумеется, понимал, что заказчик (или спонсор) не будет ждать результатов нашей работы до второго пришествия, но у Молока были собственные критерии качества, ниже которых он не мог позволить себе опуститься. Помнится, на исходе социализма у Ю.А. был договор с издательством «Советский художник» на выпуск однотомника его избранных работ. Время от времени он рассказывал мне о состоянии дел: каждый раз оказывалось, что там надо что-то проверить, доработать, изменить и т.д. Договор продлевали, кажется, несколько раз, но по общей ситуации становилось понятно, что эта лафа скоро кончится. Я его умолял (и не я один, надо думать) закончить бесконечное «самосовершенствование», но он не мог остановиться по внешним причинам. Это и понятно: новый контекст требовал переосмысления старых работ, они должны были вписаться в иную систему координат. Рождалась, но так и не родилась, не вышла в свет новая книга Молока. Я надеюсь, что она все-таки выйдет: слишком значительной фигурой был Юрий Александрович в российском искусствознании, да и в культуре второй половины ушедшего века.


Ю. Молок среди участников и гостей выставки изд-ва "Academia". Май 1981 г.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Тогдашнему дипломнику Московского полиграфического института, а ныне д-ру Л. Юнивергу принадлежала идея устройства выставки изданий И. Кнебеля, казавшаяся в 1973 г. едва ли не фантастической. Таковой оказалась, однако, его энергия: выставка состоялась.
2 См.: Издательство «Academia», 1922-1937: Выставка изданий и книжной графики. М.: Книга, 1980. – 152 с.: ил. – Издание составлено М.В. Рацем под редакцией Ю.А. Молока.
3 См.: Издательство «Academia», 1922-1937. Книжная графика (из собрания профессора М.В. Раца): Каталог выставки // Под общей ред. и с предисл. Ю.А. Молока. Вологда: Вологодская областная картинная галерея, 1985. – 88 с.: ил.
Свою статью Молок затем опубликовал также в «Альманахе библиофила» (М., 1985. Вып. 18. С. 231-241). Если не ошибаюсь, этот каталог и выставка остаются единственным в России примером специализированного описания и представления графики одного издательства.
4 Grafica russa 1917 – 1930. Manifesti – stampe – libri da collezioni private russe. Vallecchi ed. Centro culturale Il Bizonte [Firenze: 1990]. – 254 с.: цв. ил. По ошибке составителей каталога статья Молока опубликована под названием «Собрание Рубинштейн и Мороза».
5 См.: Старая детская книжка.1900 – 1930-е годы. Из собрания профессора Марка Раца: Описание собрания (портреты художников, книжная и журнальная графика, детские книги, литература о детской книге) / Издание подготовил Юрий Молок. М., 1997. – 310 c.: цв. ил.
6 Аркадий Эммануилович Мильчин был основателем (так, по крайней мере, считал Молок) и много лет главным редактором издательства «Книга». При нем, в частности, был издан каталог «Academia» в 1980 г. и выходил ежегодник «Памятные книжные даты», для которого Молок с 1985 по 1990 гг. довольно много писал.
7 Применительно к данной выставке библиофильская позиция продемонстрирована в моей статье для каталога, отредактированной еще Ю.А. и увидевшей свет в третьем выпуске московского альманаха «Библиофил» (2000 г.) уже после его кончины. В общей постановке эта тема обсуждается в статье «Книга как предмет собирательства» в первом выпуске того же альманаха (1999 г.).
8 См.: Молок Ю. Владимир Михайлович Конашевич. Л., 1969; Молок Ю. Пушкин в 1937 году: Материалы и исследования по иконографии. М., 2000.
9 Речь идет о статье: Молок Ю. Камея на обложке: (К истории одной мистификации) // Опыты. 1994. № 1. C. 115 – 147.

предыдущая глава следующая глава
оглавление книги