Григорий Островский
(Тель-Авив)

НЕВОСПОЛНИМАЯ ПОТЕРЯ


Ю. Молок в годы учебы в ЛГУ. 1949 г.
   Смерть Юрия Молока остро переживают его родные и близкие, друзья и коллеги в России, Израиле, и в других странах, где оказались некоторые из них. Выдающийся искусствовед и критик, талантливый литератор и блестящий редактор, библиофил, любитель и знаток искусства книги, Юрий Александрович Молок в полной мере обладал качеством, присущим лишь крупным, неординарным личностям, – незаменимостью. Он всегда оставался самим собой, и его надо было принимать (или не принимать) только в неразъемной целокупности, со всеми его достоинствами и недостатками, если, конечно, к таковым можно отнести не самый удобный характер или высокую требовательность к себе и другим.

   Для меня эта утрата особенно болезненная: узы дружбы или, скажем не столь категорично, искренней и взаимной симпатии связывали нас на протяжении более чем полувека: с 1947 года, когда в Ленинградском университете на историческом факультете появилась колоритная и своеобразная фигура 18-летнего Юлия (ставшего вскоре Юрием), сына известного историка и заведующего кафедрой новой истории Александра Молока. Я тогда учился на втором курсе нашего искусствоведческого отделения. Молодежи свойственно безотчетно, на уровне интуиции, распознавать «своих» и «чужих»; Юрий Молок со присущими ему обаянием, незаурядной эрудицией, чувством юмора, не изменявшей ему незлобивой, а порой и язвительной иронией, наконец, точностью и независимостью суждений само собой был единодушно признан «своим». Не буду распространяться о сложных и неоднозначных отношениях, сложившихся у нас с Юрием, – это материя достаточно деликатного и интимного свойства. Скажу только, что в разное время эти отношения были разными и не всегда ровными, но общее «сальдо» оказывалось неизменно положительным. Мы встречались при каждом удобном случае – в Москве, во Львове, в Ленинграде или на искусствоведческом семинаре в Паланге (Литва), и во всех ситуациях эти встречи были интересными и, – во всяком случае, для меня, – значительными.

   Особенно близко мне довелось узнать Юрия Александровича в Доме художников в Паланге, где мы часто занимали один блок – две изолированные комнаты с общим балконом и удобствами. Утро начиналось с омовения: Юра направлялся под душ, а во рту всенепременно дымилась первая в тот день сигарета. Самое удивительное, что из-под душа он выходил с мокрыми волосами, но все с той же горящей сигаретой. Как это у него получалось, и до сих пор остается для меня загадкой. (Манера куритъ у Юрия Александровича была своеобразной: сигарета изо рта вообще не вынималась, столбик пепла вырастал, падал куда попало, чаще всего на грудь или живот, затем новая сигарета прикуривалась об исчерпавшую себя, и все начиналось сызнова.)

   Появлению Молока в Паланге, как правило, предшествовала телеграмма: дескать, встречайте, рейс такой-то. Из самолета выгружались Юрий Александрович и по меньшей мере полдюжины больших коробок, набитых книгами с закладками, на которые мы взирали с почтением и некоторой робостью. Разместившись в своем персональном номере, Юрий Александрович уединялся на несколько дней: раскладка и установка книг в шкафу по тщательно продуманному плану были для него занятием первостепенной важности. Другое дело, что на протяжении всех остававшихся дней и недель семинара Юрий Александрович не пользовался большинством этих книг. Главное, по его же признанию, было не в этом, а в caмом факте их присутствия, в создаваемой ими атмосфере: расставание с ними на длительный срок было для него невыносимым. Вот когда я почувствовал, что значит быть истинным библиофилом, как говорится, от Бога: это уже не просто профессия, тем более не хобби, но образ жизни, мыслей, чувствований, одним словом – судьба.


Ю. А. Молок с искусствоведом М. В. Алпатовым. 1982 г. Фото И. Пальмина

   Юрий Молок писал о многом и о многих, а знал во сто крат больше – о России и Европах, о живописи и скульптуре, архитектуре и театре, поэзии и литературе, о музеях, библиотеках, архивах. Но на первом месте всегда оставались книга и графика, искусство книги. У него был свой круг любимых художников – иллюстраторов, оформителей, конструкторов книги. К ним он относился с особенной, порой трогательной нежностью. Юрий Александрович редко менял свои привязанности, а дружбу умел пронести через годы.

   Как это ни парадоксально, но в отечественном искусствоведении Молок ocтался автором, по существу, одной книги – фундаментальной монографии о жизни и творчестве Владимира Конашевича. Одной, но какой! Прошло немало зим и лет, но книга и сегодня слывет своего рода эталоном монографического исследования. Только зная Юрия Александровича, можно хотя бы примерно оценить тот творческий потенциал ученого, который так и остался нереализованным.

   Почему так случилось? Во-первых, львиную долю времени отнимала служба старшего редактора издательства «Искусство», и не только времени, но и духовных, и творческих сил: работать в пол-силы Юрий не умел и не любил. Маститые ученые-академики, профессора, писатели (а в их числе И. Эренбург, М. Алпатов, В. Лазарев, А. Сидоров и многие другие) предпочитали терпеливо ждать своей очереди и при этом соглашались, что процесс редактирования может затянуться на месяцы и годы: редактура такого уровня – «товар» штучный, редкостный, а то и вовсе уникальный. Во-вторых, – индивидуальный склад личности. Мне довелось не раз быть свидетелем, как Юрий Александрович часами и днями бился над какой-либо одной фразой или словом, не в силах работать дальше, пока эта фраза или слово, единственные из всех возможных, не встанут на свое место. Сотрудники журналов могли стоять на голове, но пока Молок сам, без нажима и давления, не поставит точку, статью от него они не получали. В-третьих, быть может я и ошибаюсь, затрагивая как бы мимоходом нечто сокровенное и потаенное, но мне всегда казалось, что Юрий Александрович, будучи легко ранимым и самолюбивым, тщательно скрывал от окружающих некий комплекс душевной дисгармонии: ощущение неуверенности в себе, тревогу по поводу реальных и воображаемых «конкурентов» или «соперников». Все это, в своей совокупности, вело к тому, что значительная часть наследия Молока так и осталась на уровне замыслов и раздумий, а частъ – в исчезающей на наших глазах сфере «устного творчества»…

   Вспоминая Юру Молока и наше общение, хочется сказать в память о нем нечто личное и особенное. И что-то останавливает: быть может то, что сам Юрий Александрович решительно сторонился стереотипов, преувеличений, расхожих комплиментов. Друзьям, коллегам, читателям он ненавязчиво преподал уроки профессионализма высокой пробы и собственно литературного мастерства безупречного вкуса, замечательной точности оценок и суждений, наконец, и прежде всего – творческой честности. А это во все времена, в наши тем более, дорогого стоит. Юрий Александрович Молок – личность яркая, незаурядная, и его след, столь же яркий и глубокий, не должен затеряться.

предыдущая глава следующая глава
оглавление книги