Юрий Молок

КНИЖНАЯ ГРАФИКА МАРКА ШАГАЛА

   Публикуемая ниже лекция Юрия Молока о Марке Шагале была прочитана 17 июня 1986 года в Народном университете «Искусство книги». Это одна из немногих его работ, специально посвященных Шагалу. Почти одновременно с лекцией он написал небольшую статью о Шагале-иллюстраторе, опубликованную в «Памятных книжных датах»*. Кроме того, вместе с Василием Ракитиным он готовил книгу, посвященную русской критике Шагала, однако успел написать лишь один ее раздел. В нем, на основе неизвестных писем Шагала к Давиду Аркину, Молок попытался реконструировать не только их взаимоотношения, но и художественный контекст того времени – начало 20-х годов, – когда художник покинул Россию и оказался на Западе**.

     * См.: Памятные книжные даты. 1987. М., 1987. С. 263-269.
     ** См.: Molok Yu. Au carrefour de la Russie et de l'Occident d'apres les lettres de Mark Chagall. Les annees vingt // Mark Chagall. Les annees russes, 1907 – 1922. Musee d'art moderne de la ville de Paris: Catalogue d'exposition. Paris, 1995.

   Лекция о Шагале, как и все другие лекции Юрия Александровича в университете «Искусство книги», была построена, в большой степени, на иллюстративном ряде. Достаточно сказать, что список слайдов, им тогда показанных, насчитывает около двухсот номеров. Здесь были не только собственно иллюстрации Шагала к Библии, «Басням» Лафонтена или к «Мертвым душам» Гоголя, но и всевозможные параллели, которые находил Молок: Шагал и Ларионов, Шагал и Пиросмани, Шагал и Агин… По понятным причинам, мы не могли воспроизвести здесь даже малую часть всех этих иллюстраций.
   Текст лекции печатается с сокращениями. Вместе с тем, мы старались сохранить интонацию Юрия Александровича и не превращать его устное выступление в научную статью, а потому внесли минимальную редакторскую правку. Большинство цитат выверены по источникам; в отдельных случаях использованы издания, вышедшие уже после смерти Молока. По ним же уточнены и некоторые датировки произведений Шагала.

Публикацию подготовили
Лев Гуревич, Дмитрий и Николай Молоки

   Предлагаемая сегодня тема, включенная в серию лекций Народного университета «Искусство книги», казалось бы, не очень уместна. В прошлом году глубоко мною уважаемый В.В. Лазурский в одной из лекций сказал (и я это запомнил), что, в основном, книгу делают художники шрифта, а все эти матиссы, пикассо и шагалы вроде и не обязательны. Так что, Вадим Владимирович, расцените то, что будет дальше, как письмо к Вам.

   Кроме того, я прекрасно понимаю, что так уж вышло, что о Шагале мы знаем меньше, чем о Пикассо или Матиссе. И поэтому мне придется коснуться не только графики Шагала, но и его живописи, его судьбы, его биографии.

   Марк Шагал, который умер в 1985 году, на 98 году жизни, прожил целый век. Целый век с нами, с поколением наших родителей. Я хотел бы вам прочесть фразу из известной повести Виктора Шкловского «Zoo, или Письма не о любви», написанной в 1922 году в Берлине. Это двадцать четвертое письмо обращено к женщине: «Ты чувствуешь себя связанной с культурой, знаешь, что у тебя хороший вкус, а я люблю вещи другого вкуса. Люблю Марка Шагала. Марка Шагала я видел в Петербурге. Он был вылитый парикмахер из маленького местечка. Перламутровые пуговицы на цветном жилете. Это человек до смешного плохого тона. Краски своего костюма и свой местечковый романтизм он переносит на картины. Он в картинах не европеец, а витебец»1. В последнем Шкловский, вероятно, ошибался.

   Давайте вспомним автопортреты Шагала. Они интересны уже потому, что искусство Шагала очень автобиографично, его жизнь очень мифологизирована.

   Автопортрет Шагала 1914 года. «Он изображает самоуверенного молодого человека около своего дома в Витебске». Это слова Жана Кассу, очень расположенного к Шагалу.

   Более ранний портрет маслом 1909 года, написанный в духе старых итальянских или голландских мастеров XVII века. Кассу его комментирует так: «Этот портрет обнаруживает самонадеянность». «Автопортрет с гримасой», «Автопортрет с семью пальцами» 1911 года. Образы художников здесь словно спроецированы на самого живописца. Художник становится персонажем собственных картин. Ардов позже писал, не применительно к Шагалу: «А что художники продают? Они продают самих себя».

   Наконец, офорт 1943 года. Мы видим Эйфелеву башню и над башней глаз и тело Шагала. Бенуа, который одним из первых открыл Шагала, сравнивал его, как ни странно, с Чарли Чаплином2.

   Надо все-таки напомнить основные образные знаки Шагала. Если хотите, его мифологию. Абрам Эфрос писал: «Что Шагал очень талантлив – эта сторона видна сразу, но зачем он делает все эти странности? От чего этот чудесно написанный еврейский старец зеленый?.. У лошади виден в брюхе нерожденный жеребенок, а под копытами торчат две людских фигуры? У старухи отскочила голова и мчится ввысь… А у человека, смотрящего сквозь окно на Париж, голова Януса – с лицом вперед и лицом назад, – и кошка, с девичьим обликом, глядит с подоконника на двух людей, лежащих затылками друг к другу возле Эйфелевой башни…»3.

   Этот ряд можно продолжить и вспомнить его холст, где профиль человека подобен очеловеченному профилю теленка из «Беременной» 1912 года. Голова Шагала 1917 года, его шарф над Витебском. Наконец, очень характерно для Шагала сплетение фигур, двойные портреты. Двойной портрет «Бокал вина», «Голубые любовники» 1914 года. Были и зеленые. Тугендхольд назвал искусство Шагала «ночным»4. Это важно для понимания красочности Шагала.


М. Шагал. Погулка. 1918
   «Прогулка» 1918 г., принадлежащая Русскому музею. Здесь я хотел бы сказать, что мифологическое в своей основе искусство Шагала истолковывают по-разному. Если современный исследователь объясняет эту картину примерно так: «Шагал размахивает Беллой как флагом», – то искусствовед 20-х годов писал совершенно другое: «Восторженному юноше кажется, что возлюбленная его возносит, увлекает ввысь. Это – восторг любви». Кажется, что последняя характеристика более верна.

   В 1973 году, когда Марк Шагал был в Москве, мне удалось с ним побеседовать. Я спросил о его отношении к графике. Он сказал, что не делает различия между графикой и живописью – был бы художник. Но уже потом я нашел у него несколько другое высказывание: «Мне кажется, что мне бы чего-то не хватало, если бы я, оставив в стороне цвет, не занялся в определенный момент жизни гравюрой и литографией. С самой юности, когда я только начал пользоваться карандашом, я искал чего-то, что могло бы разливаться, подобно большому потоку, устремленному к далеким и влекущим берегам. Когда я брал литографский камень или медную доску, мне чудилось, что у меня в руках талисман. Мне казалось, что я смогу поместить на них все мои печали и радости…»5. Вот взаимоотношения Шагала с графикой.

   «Прогулка» 1922 года. Офорт из цикла «Моя жизнь». Шагал начал писать воспоминания еще в Москве, перед отъездом. Он читал их и пытался издать, но вышли они только в 1931 году в переводе на немецкий язык. А офорты он делал в 1921 – 1923 годах. Знаменитая картина Шагала «Над городом», которая принадлежит Третьяковской галерее. И такой же рисунок. Графика давала некоторый знак вещи, хотя она переводила в черно-белый вид это цветное месиво, эту цветную красочность Шагала.
 

М. шагал. Над городом. Рисунок. 1922 г.
   Он использует шрифт, надписи, вывески. Например, «Горящий дом» 1913 года с надписью «лофкач», через «ф», он рассекает шрифтом, как делали в 10-х годах, например, Александр Шевченко. Но есть графика, которая родилась отдельно от его живописи. Она более самостоятельная. Это – его ранние иллюстрации к «Фокуснику» И. Переца 1916 года. Тушь. Тут есть все признаки живописи – контрасты, преувеличения объемов. Вместе с тем они сделаны в чисто графической манере.

   Чтобы понять, что представляет собой ранняя графика Шагала, нам необходимо попробовать вписать его в круг русской графики 10-х годов. Достаточно вспомнить рисунок его учителя по школе Званцевой Льва Бакста к «Снежной маске» Блока. И сравнить с нарисованным семью годами позже рисунком Шагала. Вы увидите, какая между ними разница. Если у Бакста – это плоское декоративное пятно, то у Шагала – тяжелые и увесистые формы. Если мы будем искать параллели, то неизбежно придем к детскому рисунку и примитиву. Живописные «Солдаты» Шагала 1914 года весьма напоминают Ларионова.

   Ларионов – тема очень важная для Шагала. Мы должны вспомнить ларионовскую «Осень» и «Помаду». И сквозь них посмотреть на шагаловскую «Свадьбу» из Третьяковской галереи 1918 года. На щеке невесты нарисован будущий младенец. Так разрисовывали лица футуристы. Шагал, хотя и выставлялся на выставках Союза молодежи, но активно к ним не примыкал. Наконец, мы поставим рядом «Парикмахера» Ларионова и «Солдата» Шагала. Их разделяет пять лет: 1907 и 1912. Здесь ножницы летают, там летают фуражки солдат. Все очень близко.

   Вот еще более неожиданное сравнение: Пиросмани и Шагал. «Мужик с бурдюком» и «Старик с Машей». Было время, когда Шагала сравнивали с Григорьевым и Анненковым. Сравнивал Алексей Алексеевич Сидоров6. И если в этом ряду мы подумаем о Витебске, о витебском Шагале, о корнях Шагала, то наряду с его связями с Ларионовым, Пиросмани, русским лубком, мы поймем, что сам он вышел из черты оседлости. Нужно вспомнить Витебск. Витебск – город Шагала. Это его маленькая Россия и, одновременно, его Земля обетованная. Шагал вынес свой Витебск в себе, населил его библейскими образами, может быть, не совсем раскрытыми. Он будет проявлять их всю жизнь.

   А что такое был Витебск? Вот как писал о нем Бунин в 1920 году.
   «…В Витебск я приехал к вечеру. Вечер был морозный, светлый. Всюду было очень снежно, глухо и чисто, девственно; город показался мне древним и нерусским: высокие, в одно слитые дома с крутыми крышами, с небольшими окнами, с глубокими и грубыми полукруглыми воротами в нижних этажах. То и дело встречались старые евреи в лапсердаках, в белых чулках, в башмаках, с пейсами, похожими на трубчатые, вьющиеся бараньи рога, бескровные, с печально-вопросительными, сплошь темными глазами. На главной улице было гулянье – медленно двигалась по тротуарам густая толпа полных девушек, наряженных с провинциальной еврейской пышностью в бархатные толстые шубки: лиловые, голубые и гранатовые. За ними, но скромно, отдельно шли молодые люди, все в котелках, но тоже с пейсами, с девичьей округлостью восточно-конфетных лиц, с шелковистой юношеской опушкой вдоль щек, с томными антилопьими взглядами… Я шел как очарованный в этой толпе, в этом столь древнем, как казалось, городе, во всей его чудной новизне для меня»7.
   Вряд ли Бунин имел в виду Шагала и вряд ли знал его.
   Россия Шагала. Немного пунктиром я напомню вам его биографию. Он родился в Витебске, точнее даже около Витебска. Учился у Пена – художника, которого называли витебским Репиным. Приехал в Петербург и поступил в школу Общества поощрения художеств, затем – в школу Званцевой, к Льву Баксту. С ним же уехал в Париж в 1910 году.

   Десятые годы. Париж. В нем он прожил четыре года.
   Толковый, уважаемый писатель Глеб Поспелов, считает, что Шагал уехал как Дягилев, Гончарова и Ларионов, еще до революции. Что в первый парижский период Шагал стал парижанином. Это правильно и неправильно, потому что к 1910 году Шагал еще не стал Шагалом. Его сформировал Витебск, по-своему Петербург, хотя он холодно пишет о Петербурге в своих воспоминаниях, и конечно, сформировал первый парижский период.
   Шагал попал в Париж удивительно вовремя. Это было время парижской школы, которая включила в себя людей из разных стран – испанца Пикассо, итальянца Модильяни, румына Бранкузи, выходцев из России Архипенко и Сутина. Это была эпоха слома традиций, авангарда, создания нового искусства ХХ века. В это русло попал и Шагал. И это было очень важно для него. Наконец, он подружился с Блэзом Сандраром, совершенно удивительным человеком и поэтом, сыгравшим большую роль в его судьбе.
   В 1917 году Шагала назначили комиссаром искусств в Витебске. Но время движется так быстро, что Шагала вытесняет из Витебска не Александр Михайлович Герасимов, а Казимир Малевич. Шагал переехал в Москву и одно время преподавал в детской школе в Малаховке. А потом началась работа в Еврейском камерном театре у Грановского. Эфрос вспоминает, что поначалу был приглашен Добужинский, но он не подошел. Тогда Грановский попросил совета: «Кто самый раскованный, самый дерзкий?». Эфрос назвал Шагала. Помимо декораций и костюмов, Шагал расписал там и стены. Это темы цирка, литературы, искусства.
   Шагал ужасно переживал во время работы. Он заперся и принимал пищу через окошко. Он безумно жалел, что в театре будет публика. «Эти евреи, – говорил Шагал, – своими сальными спинами закроют мою живопись». Эфрос вспоминал, что Шагал настолько не хотел движения на сцене, что больше всего ему была приятна статуарная поза актера – стоп-кадр. А когда Михоэлс в пьесе Шолом-Алейхема двигался, Шагал бежал за ним с кисточкой и делал последний мазок.
   Тут надо немножко остановиться.
   Тип Шагала, сам его талант, предполагал, что его надо открыть. Его открыли уже в 1914 – 1915 годах. И эта честь принадлежит четверым: о нем писали Бенуа, Эфрос, Луначарский, но больше всего – Тугендхольд. Это виднейший деятель нашей культуры, автор книг о французских художниках и посмертно изданного сборника «Искусство октябрьской эпохи». Аркин писал, что значение Тугендхольда для русской культуры можно сравнить с коллекцией Щукина: один как коллекционер, другой как писатель и критик приобщали русскую публику к новейшей французской живописи и к новому французскому искусству. Тугендхольд написал о Шагале несколько статей, в том числе в журнале «Аполлон» в 1916 году. И именно Тугендхольда больше всего вспоминал Шагал. Когда Тугендхольд умер, Шагал прислал в Москву статью памяти Тугендхольда, в которой рассказал об их парижском житье и о своем чувстве к России.
   В 1922 году Шагал поехал в Берлин и провел там весь год. Перед этим в Берлине состоялась первая выставка советских художников, на которой Шагал, наряду с Филоновым, имел огромный успех. И это понятно. Движение экспрессионизма, которое после войны с такой силой развернулось в Германии, конечно, не могло не обратиться к Шагалу. Он стал популярен.
   В 1923 году Шагал получил письмо из Парижа. Письмо от Сандрара, в котором тот пишет: «Приезжай, ты известен. Воллар тебя ждет»8. Кто такой Воллар, вы, наверное, знаете. Помните пикассовский кубистический портрет Воллара 1909 – 1910 гг. Это своего рода французский Дягилев – маршан, издатель, друг Ренуара и Сезанна. Это очень крупная фигура во французской культуре. Шагал вспоминал, что когда-то, в первый свой парижский период, он ходил по городу и заглядывал в лавку Воллара, но войти не решался: «Войти страшно. У хозяина такой угрюмый вид. Нет, не могу»9. И никогда не думал, что удостоится чести быть вызванным Волларом в Париж.
   Воллар как раз в это время начал подготовку серии иллюстрированных изданий. Он становился издателем. Воллар решил составить антологию художников-графиков, вернее, живописцев-графиков, начиная с конца XIX века. Полностью он ее так и не создал. Он задумал ее на много лет – так, чтобы там были самые первые имена европейского искусства. Из офортов Шагала был выбран «Акробат».

   «МЕРТВЫЕ ДУШИ»

   Считается, будто именно Воллар заказал Шагалу иллюстрации к «Мертвым душам». Это не совсем так. Воллар предложил ему одну французскую повесть для массового чтения, что-то вроде популярных в русских домах «Приключений бригадира Жерара» Конан Дойля10. Шагал отказался и взялся за офорты к «Мертвым душам», которые он делал с 1923 по 1927 гг.
 

М. Шагал. Кучер Селифан. Иллюстрация к "Мертвым душам" Н. Гоголя. Офорт. 1923-26
   В 1917 году в Петербурге, в Эрмитажном театре, должны были ставить «Ревизора» с декорациями Шагала. Сохранился очень интересный эскиз. Сразу не поймешь – это автопортрет Шагала или портрет Хлестакова. На нем написано: «Вперед, вперед без остановки». Так Шагал соединил разные времена.

   Шагал начал с начала. Въезд Чичикова в губернский город NN, где все, как у Гоголя. И мужики, которые спорят, доедет ли колесо в Казань или не доедет. Вместе с тем, у нас возникает ощущение Витебска – словно Чичиков приехал в Витебск.

   Другой лист – трактир. «Тот же, что и везде, только и разницы, что на одной картине изображена была нимфа с такими огромными грудями, каких читатель верно никогда не видел».
   Петрушка в сюртуке с барского плеча.
   Кучер Селифан, о котором у Гоголя сказано только: «Кучер Селифан был совершенно другой человек».
   Манилов в момент уединенного размышления. Вот он стоит, приставив руку ко лбу в виде зонтика.
   Чичиков и Манилов в дверях.
 

М. Шагал. Манилов. Иллюстрация к "Мертвым душам" Н. Гоголя. Офорт. 1923-26
   И совершенно штриховой офорт – «Прощание Манилова с Чичиковым».
   Коробочка. Постель почти до потолка.
   <…> Трактир для господ средней руки, но с завидными желудками, где Чичиков встретился с Ноздревым.
   Постепенно мы начинаем уходить от Шагала и входить в Гоголя. Карты внизу, Ноздрев вверху радуется. Вот – в карты играет. Вот капитан-исправник, который спасает Чичикова от расправы в доме Ноздрева.
   Кучер и лошади. «Хорошее отношение к лошадям». Как бы Шагал – Маяковскому.
   Вот Чичиков отправляется в дом Собакевича, где «хозяин приказал одну колонну сбоку выкинуть, и оттого очутилось не четыре колонны, как было назначено, а только три».
   Собакевич – «весьма похожий на средней величины медведя».
   Должен вам сказать, что если рассматривать серию лист за листом, то тема Собакевича наиболее проявлена у Шагала. Судите сами.
   Его жена, Феодулия Ивановна. У Гоголя сказано: «Вошла она степенно, держа голову прямо, как пальму». Вот Собакевич со стулом, и стул как бы говорит: «Я тоже Собакевич». Кресло. И тоже очень похоже на Собакевича. А вот процессия движется к столу во главе с Феодулией Ивановной: «Впереди их, как плавный гусь, понеслась хозяйка». Мы постоянно видим контрасты штрихового листа и офорта, штриха с пятном.
   Вот стол. У Гоголя, конечно, нет такого стола, тут Шагал немножко витебский. Барашек головой вниз. У Гоголя так: «Небольшой стол был накрыт на четыре прибора». Собакевич обедает, высказываясь о лечении голодом («Выдумали диету, лечить голодом!»), не зная, что в наше время это будет очень популярно.
   Вот Собакевич отдыхает, а Чичиков его уговаривает насчет своего профита. Здесь снова возникает проблема человека-предмета, Собакевича-кресла. Обратите внимание еще на одну деталь. Собакевич всюду разный. Шагал постоянно изменяет пропорции фигуры, фас, профиль, выражение лица. Все, что хотите. Это относится не только к Собакевичу, но и к Чичикову.

М. Шагал. У Собакевича. Иллюстрация к "Мертвым душам" Н. Гоголя. Офорт. 1923-26
   И вот мы направляемся к Плюшкину. Бревно, которое как шлагбаум, длина его равна бричке со всем содержимым. Комната Плюшкина.
   А дальше – очень интересно – Шагал выстраивает галерею самих мертвых душ, несколько уподобляя их владельцам: Степан – «дворник трезвости примерной», Максим Телятников – сапожник, Елизавета Воробей – «баба с совершенно огромным сапогом, который позволяет ей быть как бы в мужском роде».
   Встреча Чичикова в городе с Маниловым. У Манилова от радости остались только нос да губы на лице, глаза совершенно исчезли.
   Канцелярия. «Следовало бы описать канцелярские комнаты, – пишет Гоголь, – но автор питает сильную робость ко всем присутственным местам». У Шагала очерчен круг.
   Бал у губернатора. Петрушка чистит панталоны и фрак.
   И, наконец, разоблачение Ноздрева: «Что? Много наторговал мертвых?» Лист, как мыльный пузырь, как нерв, – кураж Ноздрева, его звездный час. А следующий лист – пустой: будочник около фонаря.
   В это время в город въезжает Коробочка. «И город был решительно взбунтован, все пришло в брожение». Чиновники вдруг похудели, у левого персонажа ноги становятся ножками стола. Это еще одно уподобление вещи – человеку, человека – вещи.

М. Шагал. Швейцар не пускает Чичикова к губернатору. Иллюстрация к "Мертвым душам" Н. Гоголя. Офорт. 1923-26
   Смерть прокурора, который хлопнулся со стула навзничь. Чичиков и швейцар у губернатора. Посмотрите, как это сделано, как высветлены их лица, как расставлены ноги у Чичикова. Не только по жестам швейцара, но и по этим расставленным ногам мы понимаем, что его прогонят. Профиль повернут в одну сторону, ноги – в другую.
   Похороны прокурора. Этой процессией Шагал заканчивает. Помните, как Чичиков въезжал в город. А теперь он уезжает.
   И, конечно же, тройка у Шагала – не птица.
   <…> Давайте сопоставим Агина и Шагала: слева Агин, справа Шагал. Скорее всего, Шагал не изучал Агина, мог не знать или не помнить. Вообще, у иллюстраций Агина судьба более счастливая, чем у офортов Шагала. Половина России знает не Гоголя, а Агина, чего, конечно, о Шагале не скажешь. Если у Агина фигуры повернуты внутрь пространства сцены, то у Шагала они развернуты на нас, жесты форсированы.
   Собакевич с женой у Агина – это чистый жанр. Шагал обходится без этой жанровой сцены.
   У Агина Чичиков на балу с достоинством стоит в углу и смотрит на танцующих. У Шагала – реализация той скороговорки, того моря слов, которое окружает Павла Ивановича на балу до разоблачения его Ноздревым: «Павел Иванович! Ах боже мой, Павел Иванович! Любезнейший Павел Иванович! Почтеннейший Павел Иванович! Душа моя Павел Иванович! Вот вы где, Павел Иванович! Вот он, наш Павел Иванович! Позвольте прижать вас Павел Иванович! Давайте-ка его сюда, вот я его поцелую покрепче, моего дорогого Павла Ивановича!» Никаких проблем. Эта сцена как бы раздула шагаловский гротеск. Это шагаловское преувеличение.
   У Агина Собакевич усаживается в кресло, похожее на самого Собакевича. У Шагала – метафора: Собакевич не усядется в это кресло, оно подобно ему, но оно маленькое. Оно подчеркивает его огромные масштабы, но вместе с тем Шагал оставляет свои метафоры открытыми.

М. Шагал. Гоголь и Шагал. Иллюстрация к "Мертвым душам" Н. Гоголя. Офорт. 1923-26
   Лист, на котором такая надпись: «Они так торопятся проглотить, что глотают кипящее. Удовольствие в такой же мере необходимое, как и воздержание». Это химеры, маски.
   Откуда это? Давайте вспомним, что такое Гоголь в 1920-е годы для русского характера. Это было благодатное время. Время Зощенко, Булгакова, время отрицания Чайковского, время, когда безбытность преодолевалась через гротеск. И с другой стороны – брутальное время. Гоголь в 1920-е годы – это блистательный Михаил Чехов в «Ревизоре», это Гоголь Мейерхольда, книга Андрея Белого «Мастерство Гоголя», где есть отдельные главы: Гоголь и Маяковский, Гоголь и Мейерхольд, и, наконец, это Станиславский, поставивший «Мертвые души» со словами: «…чтобы никакой гофманианы не было». То время прошло через Гоголя.
   Когда мы говорим о Гоголе и кубизме, это звучит вроде бы странно. Но и у Шагала есть след кубистических влечений, не прямо, не в геометрике, а в этой тяжести формы. Это – раблезианство Шагала.
   У Фаворского есть такая запись: «Кажется, что кубистом был Гоголь, например, его Шпонька во сне представляет материю в виде жены: «Дайте мне полтора аршина жены». Когда-то видел иллюстрации Шагала к «Мертвым душам» и, в некоторых местах, мне кажется, есть особенная прочувственность». Вот какой неожиданный защитник Шагала. <…>
 
   «БАСНИ» ЛАФОНТЕНА


М. Шагал. Мать, волк и дитя. Иллюстрация к "Басням" Лафонтена. 1926-30
   После Гоголя тот же Воллар заказывает Шагалу цикл иллюстраций к «Басням» Лафонтена. Художник специально поселился где-то в центре Франции, в тиши, и поначалу сделал, кажется, 106 гуашей к Лафонтену, многие из них с натуры. В дальнейшем они должны были воспроизводиться в цветной гравюре на дереве, но, как оказалось, ксилография была не в силах адекватно передать живописные гуаши. Тогда Шагал вернулся к монохромному офорту. Слухи об этих офортах, о его работе распространились довольно широко. И во французском парламенте был задан такой вопрос: «Почему иллюстрации к самому французскому из французских поэтов были заказаны иностранному художнику?» Воллар с гордостью говорил, что вырос с Шагалом. Ему казалось, что это будет очень интересно. Действительно, это прекрасная серия. И для эволюции Шагала она тоже важна. <…>
 
   БИБЛИЯ


М. Шагал. Одна из иллюстраций к Библии.
1931-39, 1952-56
   Это начало 1930-х годов. Вы, наверное, уже заметили одно изменение, которое произошло с Шагалом. Если для раннего Шагала характерна смесь быта и мифа, быта и еврейских мотивов, то поздний Шагал приобщается к мифологическому мировому космосу. Это началось уже с Лафонтена.

   Гоголь – это прощание с Россией. Это был последний, открыто русский период. Правда, все время будут давать о себе знать витебские мотивы, ранний Шагал. В Библии также, конечно по-своему, трансформировался мир Витебска. Это красивые, серые, благородные, серебристые и очень монументальные листы. В них есть необыкновенное чувство белого.
   Вот Ной выпускает голубя из ковчега. Авраам оплакивает Сарру. Троица. Здесь становится заметно тяготение Шагала к Рембрандту. Художник совершил путешествие по библейским местам, и это, по-моему, немного помешало ему, так как воображаемый мир Шагала гораздо сильнее того, что он увидел в реальности.

   <…>В конце я бы хотел сказать об одной книге, которая привела меня к Шагалу.
   Мое поколение проходило Шагала со знаком минус. Отдельные картинки, которые я видел, очень меня заинтересовали. Естественно, и книги приближали меня к художнику. И вот в 1973 году в московском Доме литераторов должен был состояться книжный аукцион. По секрету мне сообщили, что на аукционе будет книга о Шагале – первая монография о нем, написанная Тугендхольдом и Эфросом и выпущенная в 1918 году в Москве тиражом 850 экземпляров10. По счастью, мне очень помог Илья Самойлович Зильберштейн: он мне сказал, что книга будет стоить 25 рублей. Я их запас и отправился на аукцион. А Илья Самойлович на аукционе всем говорил: «Что? Такая маленькая книжечка и 25 рублей, и без всяких цветных картинок? В то время как о Шагале существуют замечательные книги». И отбил у меня всех конкурентов. Когда аукционист поднял молоточек, я робко пропищал: «26 рублей». Так я купил эту книгу.
   А потом была выставка Марка Шагала в Москве. И приехал Шагал. Приехал из истории. В Москве была некоторая сумятица. Говорили, что выставка откроется то ли в Музее изящных искусств, то ли в Третьяковской галерее. Не знали. Открыли в Третьяковке, в этих новых залах. Была страшная давка. А потом Лариса Жадова, искусствовед, которая много занималась русским искусством, жена Константина Симонова, устроила нам, нескольким искусствоведам, встречу с Шагалом…
 


Ю. Молок с М. шагалом и А. Каменским. Москва. 10 июня 1973 г.

Приложение

Фрагмент статьи Ю. Молока к 100-летию М. Шагала*

     * Целиком статья опубликована в сб. «Памятные книжные даты. 1987» (М., 1987. С. 263 – 269).


М. шагал. Фронтиспис 1-го тома "Одиссеи" Гомера. Цв. Литография. 1974-75
   <…> Шагал <…> в 1923-1927 гг. выполнил большую серию офортов (96 листов) к поэме Гоголя, а позднее сделал для того же Воллара иллюстрации к «Басням» Лафонтена и к «Библии». Однако Воллар так и не осуществил эти издания, и шагаловские иллюстрации первоначально получили известность по воспроизведениям отдельных листов в книгах по искусству, не раз экспонировались они и на разного рода художественных выставках. Знали о них и на родине художника. П.Д. Эттингер, с которым Шагал состоял в переписке и которому писал: «Мне очень жаль, что не попадают в Россию мои графические работы», – сообщал в московском журнале «Среди коллекционеров» (1924, № 5-6) о том, что Шагал приступил к иллюстрированию «Мертвых душ» и работает над серией офортов большого формата, а в 1927 г. сам художник подарил оттиски всех 96 гоголевских офортов Третьяковской галерее <…> На следующий год офорты к Гоголю были показаны в Москве в русском разделе выставки «Современное французское искусство», открывшейся в залах Музея новой западной живописи. «Он почти весь ушел в графику, и его уход оправдан, – писал А. Эфрос о Шагале в предисловии к каталогу выставки. – В ней он не только сохранил себя прежним, – он вступил в период какого-то огромного расцвета. Мы снова понимаем, почему Шагал был первым, кого из русской группы Париж признал своим. Сюита его офортов к «Мертвым душам» <…> капитальна и потрясающа».

   Однако не все так восторженно приняли эти иллюстрации. Экспонированные на Парижской выставке художественных изданий в 1931 г. офорты Шагала послужили Александру Бенуа поводом для специальной статьи, в которой он писал о своем соотечественнике, «как раз в области книжной иллюстрации сумевшем-таки озадачить самые изысканные, самые передовые элементы среди книжных гурманов – я говорю о Шагале. Элегантнейшие французские библиофилы говорят о его иллюстрациях к «Мертвым душам» и «Басням» Лафонтена с оттенком если не восхищения, то того подобострастия, с которым Мадлен и Катос говорили о поэтических опытах маркиза Маскариля». Сравнивая тщеславного библиофила с героинями комедии Мольера, поклоняющимися каждому слову лакея Маскариля, переодетого маркизом, Александр Бенуа обращается к теням великих иллюстраторов XIX века – Менцеля и Густава Доре; их рисунки, на его взгляд, в отличие от иллюстраций современных художников, служили «подлинному оживлению текста». (Статья А. Бенуа была известна Шагалу: он с горечью упоминает о ней в письме к П. Эттингеру.) Через девять лет тот же Бенуа посвятит восторженную статью парижской выставке Шагала, закончив ее словами: «Шагал – художник подлинный, и то, что он со всей искренностью еще скажет, будет всегда значительно и интересно».

Автограф М. Шагала на книге А. Эфроса и Я. Тугендхольда "Искусство Марка Шагала" (М., 1918)
   <…> Издана эта серия (имеется в виду цикл офортов к «Мертвым душам» – Л. Ю.) много позднее, в 1948 г., и уже не Волларом, а другим французским издателем – Э. Териадом. Тираж офортов лежал отпечатанным еще с конца 20-х гг. (дополнительно художник исполнил лишь 11 заставок с инициалами), текст «Мертвых душ» в переводе на французский язык Анри Монго был набран шрифтом XVIII в. Книга, отпечатанная во Французской государственной типографии в Париже, составила два несброшюрованных тома в специальном футляре. Но увидела свет она, как мы уже знаем, только через 20 лет после того, как художник закончил работу над иллюстрациями.
   Подобная судьба постигла и другой цикл иллюстраций Шагала. В 1930 г. в Брюсселе была устроена специальная выставка «Лафонтен Шагала» (100 офортов), и хотя в предисловии к каталогу сам Воллар не без гордости писал: «Я издаю "Басни" Лафонтена и избираю Шагала их иллюстратором… Никто не понял [моего] выбора русского художника для иллюстрирования самого французского из наших поэтов», – книга тоже вышла уже после смерти Воллара, в 1952 г., и осуществлена тем же издателем Э. Териадом.
   Впрочем, издания эти при своем исключительно малом тираже («Мертвые души» – 368; «Басни» – 200 нумерованных экземпляров) и характере печати (офорты печатались с авторских досок ручным способом), подобно изданиям с иллюстрациями других крупнейших художников XX в. (А. Майоля, П. Боннара, А. Дюфи, А. Матисса), предназначались, скорее, для художественных коллекций или музеев, чем – для библиотек.
   В 1981 г. М.З. Шагал передал ленинградскому Эрмитажу книги со своими иллюстрациями (помимо «Мертвых душ» и «Басен», это были издания Л. Арагона и А. Мальро11). Они экспонировались в конце того же года на специально устроенной выставке: «Марк Шагал. Четыре книги, подаренные художником Эрмитажу» (Каталог составил Ю.А. Русаков.)12
   Этой выставке предшествовала другая, устроенная в июне 1973 г. в Третьяковской галерее и приуроченная к приезду художника в Москву.
   На московской выставке была представлена, главным образом, печатная станковая графика Шагала (серия литографий «Цирк» и др.), листы которой также были подарены художником советским музеям.
   Всего Шагал оформил около полутора десятков книг. Среди них, помимо уже названных, «Библия» (офорты, 1930 – 1939, 1952 – 1956 гг.), «Арабские сказки» (цветные литографии, 1948 г.), «Дафнис и Хлоя» Лонга (цветные литографии, 1960 – 1962 гг.). В последние годы <…> он, наряду с живописью, мозаикой, витражами, работал над иллюстрациями к «Одиссее»13. <…>

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Шкловский В. Zoo, или Письма не о любви // Шкловский В. Собр. соч. Т.1. М., 1973. С. 219.
2 См.: Бенуа А. Выставка Шагала // Александр Бенуа размышляет… М., 1968. С. 269.
3 Эфрос А. и Тугендхольд Я. Искусство Марка Шагала. М., 1918. С. 29-30.
4 Там же. С. 16.
5 Cain J. Chagall – lithographe. Paris, 1960. P. 11. Цит. по: Апчинская Н.В. Марк Шагал. Портрет художника. М., 1995. С. 80.
6 См.: Сидоров А.А. Русская графика за годы революции. 1917 – 1922 (1923) // Сидоров А.А. О мастерах зарубежного, русского и советского искусства. М., 1985. С. 177.
7 Бунин И. Жизнь Арсеньева //Собр. соч. в 9-ти тт. М., 1966. Т. 6. С. 250.
8 Marc Chagall. Catalogue. Paris, 1959. P. 23. (Цит. по: Апчинская Н.В. Указ. соч. С. 87).
9 Шагал М. Моя жизнь. Пер. Н.С. Мавлевич. Послесловие и коммент. Н.В. Апчинской. М., 1994. С. 104.
10 По мнению Ю.А. Русакова, Воллар вначале предложил Шагалу для иллюстрирования повесть графини де Сегюр «Генерал Дуракин» («Le general Dourakine», 1863), но художник настоял на «Мертвых душах». (См. об этом: Русаков Ю.А. Марк Шагал – книжный иллюстратор // Русаков Ю.А. Избранные искусствоведческие труды. СПб., 2000. С. 140).
11 Имеются в виду сб. стихов Луи Арагона «Тот, кто говорит нечто, ничего не говоря» (Париж, 1975) и книга Андре Мальро «И на земле…» (Париж, 1977).
12 Позже Эрмитаж получил от Шагала еще пять изданий. Таким образом, на протяжении первой половины 1980-х гг. в Эрмитаже составилась единственная в России полная коллекция книг, иллюстрированных Шагалом.
13 «Одиссея» была издана в Париже Фернаном Мурло в 1974-1975 гг. в виде двух очень толстых томов крупного формата и стала самой монументальной работой позднего Шагала. Помимо сорока двух цветных литографских иллюстраций, «Одиссея» украшена также четырьмя десятками заставок с заглавными инициалами и концовок, сохраняющими характер беглых набросков и отпечатанными голубовато-серой краской.
Второй большой книгой Шагала 1975 г. стала «Буря» Шекспира, выпущенная на языке оригинала известным издательством Андре Соре в Монте-Карло, с 50-ю черно-белыми литографиями, отпечатанными в мастерской Фернана Мурло в Париже. Подробнее об этих изданиях см.: Русаков Ю.А. Указ. соч. С. 151-153.

Приложение подготовил Л. Юниверг

предыдущая глава следующая глава
оглавление книги