Хаим Венгер

МУКИ И РАДОСТИ ЗАЯДЛОГО КНИЖНИКА

Книга всегда была для меня
советчицей-утешительницей,
красноречивой и спокойной, и я
не хотела наскоро исчерпать ее блага,
храня их для наиболее важных случаев.

 
Жорж Санд

   Я начал собирать библиотеку в 1963 году. Финансовое положение моей семьи в то время было еще довольно скромным, поэтому я покупал только поэзию. Стихотворные сборники были доступны материально, а многие из них и «физически», то есть они были в свободной продаже. Практически без особых трудов я купил сборники М. Светлова "Стихотворения", Б. Слуцкого "Сегодня и вчера", С. Маршака "Избранная лирика", Л. Камоэнса "Сонеты", В. Тушновой "Сто часов счастья", Д. Кедрина "Красота". Однако стихи таких известных и популярных поэтов, как Б. Ахмадулина, Е. Евтушенко, А. Вознесенский, Р. Рождественский и, пожалуй, В. Соснора можно было приобрести лишь при наличии соответствующих связей. Словом, мне пришлось установить контакты с «нужными людьми» сразу в нескольких книжных магазинах, включая самый большой – Дом книги. В итоге, стал счастливым обладателем сборников стихов А. Вознесенского "Антимиры" (1965), В. Сосноры "Триптих" (1965), Е. Евтушенко "Катер связи" (1966). И это было только начало.

   Между тем, с ростом материального благосостояния, мои книжные интересы распространились и на художественную прозу, в том числе подписные издания, мемуарную и шахматную литературу, на книги и альбомы по искусству. В соответствии с этим расширились и мои связи, выходя за пределы Ленинграда, чему способствовали частые командировки, главным образом, в Москву.


Обложка книги С. Глигорича и В. Рагозина "Турнир претендентов" (Белград 1960)
   Но если новыми изданиями я практически был обеспечен, то книги, выходившие до начала моего "запойного" увлечения, оставались для меня недоступными. И мои взоры все чаще устремлялись к самому большому в Ленинграде магазину старой книги, расположенному на Литейном проспекте. Однако найти туда ход мне никак не удавалось. Правда, пару раз, году в 68-м, я совершенно случайно купил там поистине уникальные шахматные книги. Одна – «Турнир гроссмейстеров», изданная в Москве в 1956 году – принадлежала перу Давида Бронштейна и содержала глубокие и захватывающе интересные комментарии к партиям турнира претендентов на матч с чемпионом мира Михаилом Ботвинником. Другая – «Турнир претендентов на матч с чемпионом мира» – была издана в Югославии на русском языке в 1960 году и принадлежала перу Светозара Глигорича и Вячеслава Рагозина. Она содержала комментарии к партиям турнира, сыгранного в 1959 году в трех городах Югославии. Победителем в этом соревновании стал блистательный Михаил Таль, преданным болельщиком которого я тогда был. Но эти неожиданные удачи лишь подогрели мой интерес к магазину на Литейном – этой неисчерпаемой книжной сокровищнице.

   Здесь, прежде чем продолжить рассказ, я должен вернуться на много лет назад. Позже станет понятно, зачем понадобился этот "исторический экскурс". Итак, когда мне было три года, мои родители разошлись, и я остался без отца. Примерно через год моя заботливая няня, с трудом переносившая страдания ребенка (я постоянно спрашивал, когда придет папа), на свой страх и риск решила отвести меня к отцу. Его адрес она узнала у Меера-шойхета, резавшего кур для всех религиозных евреев Ленинграда, а заодно и делавшего обрезания их детям и внукам.
   Увидев нас, новая жена отца закатила истерику, требуя немедленно убрать меня прочь. Я же устроил рев, не желая покидать дом отца. Мгновенно оценив обстановку, няня схватила меня в охапку и выбежала вон. Больше я отца никогда не видел, и никакого участия он в моей жизни не принимал.

   А теперь вернемся ко времени описываемых мной событий, то есть более чем на тридцать лет вперед. В 1969 году в институт, где я работал начальником патентной службы, пришла новая сотрудница. При первой же нашей встрече она сказала, что ей непременно надо со мной поговорить. Решив, что в институте наконец-то появилась женщина-изобретатель, я тут же пригласил ее к себе.
   – Меня зовут Оля, и у меня к вам личное дело, – сходу заявила моя посетительница.
   – И какое же это дело? – разочарованно спросил я, понимая, что к изобретательству "личное дело" никакого отношения не имеет.
   – Знаете ли вы, что у вас есть три сестры и брат по отцу? – ошарашила меня моя новая знакомая.
   – Не знаю, – ответил я как можно спокойнее, хотя в душе у меня бушевал пламень: ведь я рос один и все годы завидовал друзьям-приятелям, у которых были братья и сестры.
   – Но откуда об этом знаете вы? – в свою очередь спросил я.
   – Ваша сестра Муся – моя близкая подруга, и по ее рассказам я вас вычислила. Хотите, я расскажу о каждом из них в порядке их появления на свет? – предложила она.
   Мое молчание было красноречивее слов.
   Вот, что она рассказала.
   Муся закончила Холодильный институт (как и я), а затем –Институт иностранных языков. В свое время она, якобы, пыталась меня разыскать, но безуспешно. Ицхак (Изя) Вейнгер ("й" вкралось в их фамилию по какому-то недоразумению) закончил Холодильный техникум. Он – известный в Ленинграде шахматный мастер. Его жена – Люба Кристол – пятикратная чемпионка Ленинграда по шахматам среди женщин, неоднократная победительница всесоюзных и международных соревнований. Эти имена мне, многолетнему шахматному любителю и болельщику, были хорошо известны, но, из-за несовпадения моей с братом фамилий, я и не подозревал о нашем родстве. Другая сестра – Эстер – закончила филфак Ленинградского университета (кстати, меня, как и других евреев в 1952 году, при попытке туда поступить мандатная комиссия просто не допустила до экзаменов). И уже много лет она работает старшим товароведом в магазине старой книги на Литейном. Это был нокаутирующий удар – в магазине, являвшемся предметом моих вожделений, работает сестра, а я об этом ничего не знал! Кроме того, Эстер, используя отпуск, возит экскурсии на остров Валаам. На этом острове я был четыре раза, и дважды – на ее "родном" теплоходе "Родина"! Как причудливо переплетались наши судьбы, но до знакомства дело, увы, не доходило!

   Концовку Олиного повествования я, погруженный в свои мысли, слушал довольно рассеянно, но все же запомнил, что самая младшая сестра, Броня, тоже закончила Холодильный институт, что отец несколько лет назад умер, а его жена жива-здорова. Закончив рассказ, Оля спросила, не хочу ли я познакомиться с моими родственниками? Все это было настолько неожиданно и так меня взволновало, что я попросил дать мне время подумать.

   После нелегких размышлений, посоветовавшись с близкими, я решил пока от знакомства воздержаться, несмотря на все соблазны этого шага. Ведь познакомившись с сестрами и братом, я не мог бы не познакомиться с их матерью, так жестоко выгнавшей меня, ребенка, из своего дома. И потом, почему первый шаг должен был сделать я? Ведь они обо мне знали, мне же о них ничего не было известно. Оле я сказал, что пока хочу оставить все как есть, но попросил держать меня в курсе дел и рассказывать обо всех значительных событиях в их жизни. На том и порешили.

   А события вскоре стали развиваться довольно бурно. После ленинградского самолетного дела настал черед кишиневского процесса. По нему проходил муж Брони – Давид Черноглаз – и получил пять лет лагерей. После этого Броня, с благословения Давида, уехала с матерью и грудным ребенком в Израиль. Муся вышла замуж за полукровку и тоже отбыла на историческую родину. А в «Ленинградской правде» появилась гневная статья, подписанная отцом ее мужа, полковником КГБ в отставке, где он клеймил позором сионистов, завлекших в свои сети сына русской матери и отца-коммуниста...
 

Хаим Венгер у книжных полок в своей иерусалимской квартире
   Итак, в Ленинграде остались Изя и Эстер, с которыми у меня было так много общего. К тому же, уехала их мать, являвшаяся для меня камнем преткновения. И тогда я решил познакомиться с Эстер. Взяв томик стихов Беранже "Сто песен" (чтобы обратила внимание) и вложив в него паспорт (дабы никаких сомнений не оставалось), я отправился к ней на работу. В закутке перед окошком товароведа, принимавшего книги, стояла небольшая очередь, и мне удалось разглядеть лицо сестры. В последний момент, когда между нами никого не оставалось, я резко повернулся и ушел. "Эстер может подумать, – пронеслось в моей интеллигентской башке, – что я решил познакомиться с ней только потому, что она работает в столь соблазнительном для меня месте".

   Через какое-то время я сделал вторую попытку и опять с тем же результатом. И тогда я решил начать с брата. Ведь он не мог заподозрить меня в корысти. Так я оказался в шахматном клубе, где проходил полуфинал первенства Ленинграда. Как назло, в этот вечер Изя играл с очень сильным шахматистом, прошлогодним чемпионом города. К моему приходу дела у брата были хуже, чем у его соперника. Изя очень нервничал, курил сигарету за сигаретой. И я решил – если ему удастся спасти партию, или, тем более, выиграть, я открою свое инкогнито. Если проиграет – не скажу ни слова. Брат проиграл, и я ушел не солоно хлебавши.

   В октябре 1973 года, в разгар войны Судного дня, на моем столе зазвонил телефон. Подняв трубку, я услышал:
   – Здравствуйте! С вами говорит ваша сестра Эстер. Вы имеете последнюю возможность со мной познакомиться, так как я уезжаю в Израиль, а сейчас сижу в скверике на Желябова, напротив ОВИРа.
   – Еду! – крикнул я и, положив трубку, тут же вызвал такси.
   Через полчаса я был на Желябова. Стояла необычная для октября теплая солнечная погода, и в сквере было много народа. В том, что я узнал Эстер, ничего удивительного не было: я ее уже дважды видел. Но и она узнала меня, так как сразу пошла мне навстречу. А поравнявшись, сказала:
   – Вы – Фима!
   Вечером того же дня Эстер познакомила меня и мою жену Лялю с братом и его семьей. (Забегая вперед, замечу, что мы с Изей сразу же подружились и полюбили друг друга. До их репатриации в 1976 году мы виделись почти каждый день). Всю неделю до отъезда мы с Эстер были неразлучны: я повсюду сопровождал ее. Простились мы на отвальной. А когда Эстер уехала, регулярно переписывались.

   В сентябре 1980 года, по вызову Эстер, я с семьей тоже репатриировался в Израиль. Правда, до этого пришлось пережить тяжелый отказ, если не по времени (в ту пору два года считалось небольшим сроком), то по содержанию. По ложному доносу, обвинявшему меня в политических и экономических преступлениях, в институте работали сначала КГБ, а затем ОБХСС. Но, слава богу, все закончилось благополучно, и нас выпустили.

   Незадолго до отъезда, по просьбе Эстер, я обратился в магазин, где она работала, и достал для нее собрание сочинений Писемского. Для себя, как это ни странно, я никогда и ничего там не просил, хотя еще семь лет жил в Ленинграде и пять из них (до подачи документов в ОВИР) с неослабевающей страстью занимался книгами. Дошло до того, что я познакомился с директором большого книжного магазина в Старой Руссе. Уже при первом посещении этой "торговой точки" мне посчастливилось приобрести, в числе прочего, двухтомники Эдгара По, Кнута Гамсуна и Александра Блока (стихотворения, поэмы, театр). Затем, в течение нескольких лет, каждую неделю мне приходила наложенным платежом книжная бандероль. Я же отправлял из сравнительно благополучной северной столицы на голодную родину Достоевского тушенку, апельсины и разную другую снедь. К тому моменту, когда я, в связи с задуманным отъездом, свернул свое «книжное дело», в моей библиотеке насчитывалось более полутора тысяч томов. Многие из них я привез в Израиль, и они до сих пор безмолвно общаются со мной и делят все радости и горести нашей непростой жизни в Эрец-Исраэль.

   А Эстер, в одном из самых первых писем, я послал такое вот стихотворение:

Сестре

Мы встретились, но как обидно мне:
Десятки лет мы прожили в разлуке,
Не ведая, не зная друг о друге,
Десятки лет, а сколько это дней!
Родной по крови и по духу близкий
Я был по жизни для тебя чужим.
Судьба глуха, ей не предъявишь иска
И не попросишь: "Слушай, удружи".
А было так: я оказался рядом,
Смотрел в упор, гадая – та, не та?
Сидела ты, не поднимая взгляда,
Привычною работой занята.
И я ушел, в душе себя ругая:
"Да как я мог, законченный дурак!
Мне улыбалась, может, жизнь другая,
В которой все сложилось бы не так".
А дни неслись и крались воровато.
Преодолев сомнения и страх,
Ты все мосты сожгла, и вот тогда-то
Тебе впервые я сказал: "Сестра".
Неделю вместе все часы досуга
И словно вместе многие года.
Мы встретились, чтобы узнав друг друга,
Расстаться и, как видно, навсегда.

предыдущая глава следующая глава
оглавление книги