Валентина Брио

ЕВРЕЙСКИЙ ВИЛЬНО В ОБРАЗАХ ПОЭТА И ХУДОЖНИКА

   В 1923 г. вышла книга, о которой известный критик и исследователь литературы Йосеф Клаузнер писал: «Особенное, великолепное издание, каким еще никогда не выходила ни одна книга из новой еврейской литературы»1.
   Это была «единственная в своем роде» (по его же словам) поэма «Вильна», принадлежащая перу знаменитого в то время писателя Залмана Шнеура, написанная и изданная на иврите.
   Выход этой книги стал нерядовым событием, и Клаузнер в небольшой статье, посвященной анализу поэмы, рассказывает также о внешних особенностях издания. И сейчас, взяв книгу Шнеура в Национальной библиотеке в Иерусалиме, попытаемся, вслед за Клаузнером, внимательно вглядеться в это необычное издание.
   И на обложке и на титуле книга обозначена как произведение двух авторов: З. Шнеур / Г. Штрук. Второй из них – Герман Штрук – немецкий художник-еврей, в творчестве которого центральное место занимает еврейская тема. Дело тут не просто в творческом содружестве: Шнеур, в юности проживший в Вильно несколько лет и по-бывавший там позднее, и Штрук, попавший в Вильно как военнослужащий германской армии в 1914 году, создали свои произведения независимо друг от друга. Такова была сила вдохновения от этого особенного города, что стихи и рисунки оказались удивительно созвучны друг другу. Причем до такой степени, что трудно принять мысль, что это не иллюстрации к поэме, настолько естественно они вместе воссоздают духовный и архитектурный облик еврейского Вильно.
   Залман Шнеур (1887-1959) впервые приехал в Вильно в 1904 году из Варшавы, чтобы работать здесь, по приглашению редактора Берковича, в газете «а-Зман» («Время»). Там же, в конце 1905 года, вышла первая книга поэта на иврите «Им шкиат а-хама» («На закате»), снискавшая ему лите-ратурный успех. Она несколь-ко раз переиздавалась, а через два года в Вильно вышел сборник рассказов «Мин а-хаим ве-мавет» («Из жизни и смерти»). Затем писатель, по совету друзей и родителей, уехал учиться в Европу, где и застала его первая мировая война. После войны, в 1919 г., он вместе с С. Зальцманом основал книгоиздательство «а-Сефер» («Книга»). В нем вышли прекрасно выполненные книги, среди них четыре его собственных, но сам Шнеур особенно выделял издание поэмы «Вильна» с рисунками Г. Штрука, о котором упо-минает и в своей автобиографии2.
   Гораздо позднее он так вспоминал о виленском периоде своей жизни: «[В Вильну] приехал беспечным летним днем 1904 года и был потрясен «горами вокруг нее»3, старыми парками, Еврейской улицей с аркой над нею, бейт-мидрашем Гаона и величественным деревом на его могиле, книгохранилищем Страшуна; скромными и прелестными девушками»4. Все эти сильные впечатления, по свидетельству самого Шнеура, отразились и в его поэме «Вильна», и в других произведениях.
   Современный читатель не всегда, может быть, знает, что известное ему имя еврейского Вильно – «Литовский Иерусалим» – не аналогично сравнениям: Северная Пальмира, Северная Венеция и т.п., указывающим на внешнее подобие городов. Внешнее сходство у Вильно с Иерусалимом, впрочем, тоже есть – город, окруженный холмами. Но имя «Литовский Иерусалим» говорит, прежде всего, о духовной сущности: это имя было присвоено Вильно за высочайший уровень знания Торы и Талмуда его жителями – не только раввинами и их юными учениками, но буквально всеми: ремесленниками, подмастерьями, торговцами. Высшим авторитетом здесь в XVIII веке был знаменитый во всей Европе Виленский Гаон – рабби Элияху бен Шломо-Залман (1720-1797), еще более прославивший свой город. Этот город, где евреи жили с XVI века и даже раньше, был важным еврейским центром всей Европы. Здесь были знаменитые ешивы, Большая синагога, построенная в XVI веке; одна из первых типографий семейства Ромм, еврейские кварталы Старого города с настоящим лабиринтом узких улочек, двориков, арок; первая общедоступная библиотека, организованная Матитьяху Страшуном; здесь в начале нашего века был основан IVO – Еврейский исследовательский институт, изучавший все, что можно объединить понятием «идишкайт» (после войны институт был возрожден уже в США); раввинское училище и учительские семинарии... Вильно был также и хранителем традиционной еврейской жизни, ее домашнего уклада. Все это чувствовал каждый, попадавший сюда, как бы далеко ни ушел он от местечкового прошлого в европей-скую «цивилизованность». Здесь он непременно ощущал свою сопричастность, свою кровную связь с истоками жизни своего народа, – тому множество свидетельств людей науки и культуры конца XIX – начала XX века. Таким образом, «Литовский Иерусалим» – не просто красивое название, не только поэтичес-кий образ, а почетное и содержательное звание, которым этот еврейский город всегда гордился.
   Герман Штрук (1876-1944) был живописцем и графиком, причем вторая ипостась его таланта принесла ему большую известность. Штрук, в определенном смысле, обновил граверное искусство: он смело вносил в него импровизацию, мог гравировать с натуры прямо на доску, не делая набросков, и при этом его работы отличались точностью и четкостью рисунка. Он выработал и собственную технику, мастерски сочетая разные приемы гравирования, что давало новые возможности в во-площении портрета и пейзажа. Написанная художником книга об искусстве гравюры имела большой успех; у него брал уроки Марк Шагал5.
   В первую мировую войну Штрук служил в германской армии в Литве, где впервые вошел в контакт с восточно-европейскими евреями. Новые впечатления вдохновили его на создание цикла «Зарисовки Литвы, Белоруссии и Курляндии» (1916 г.). Излюбленными его жанрами были портрет (среди знаменитых персонажей – Герцль, Эйнштейн, Фрейд) и пейзаж (в том числе и виды Эрец Исраэль, где он побывал в 1903 г., а в 1923 поселился). Художник любил тихие, провинциальные по духу и настроению городские уголки (находил их даже в Берлине), а Вильно как раз и дарил такие виды в изобилии – особенно в старинных переулках и двориках еврейских кварталов. Рисунок Еврейской улицы в Вильно, вошедший в книгу Шнеура, прекрасно воссоздает ее неповторимую ауру, он стал классикой и тиражируется до сих пор. В портретах, иллюстрирующих поэму, запечатлены различные типы литваков (так называли литовских евреев). Эта галерея открывается портретом легендарного Виленского Гаона – воплощения мудрости, духовной силы и скромности. А вот «парнас» (глава общины, староста) – «жестоковыйный» и погруженный в заботы о людях. Девушка, юноша с глубокими и грустными глазами, старик с книгой, – их лица запоминаются, этими людьми соз-давалась духовная атмосфера города. Общие виды живописных частей города становятся своеобразным обрамлением произведения Шнеура, а удивительные деревья, полные жизни и какой-то человеческой боли, вносят тревожную ноту, также глубоко созвучную настроениям поэмы.
   Поэма Залмана Шнеура – первое «урбанистическое произведение» в еврейской литературе. Новым является сюжетный ход: поэма написана в форме прогулок по городу. «Шнеур – поэт города... Жизнь современного большого города в ее мешанине превзошла самое пылкое воображение. Горизонты жизни в современной столице расширились до бесконечности... Он вывел нашу поэзию из «угла»... Он вывел ее на простор – в большой мир, в европейскую столицу»6, – писал о творчестве поэта И. Клаузнер.
   В сложной образности поэмы Вильно многолик, несмотря на то, что речь идет о нем почти исключительно как о еврейском городе. Воспоминания поэта, проходящего по когда-то оставленному им городу, складываются в главы поэмы; отдельные ракурсы города вызывают раздумья о прошлом и настоящем, о себе самом, о судьбах города и народа.
   Поэма объединяется эмоциональным образом города как почтенной старой женщины в заплатанном чепце и старом фартуке: матери, бабушки, на плечи которой легли все жизненные тяготы; поэт употребляет библейский образ «город-мать» (напомним, что для языка оригинала – иврита – это органично: в нем слово «город» женского рода; несомненно, стоит за этим и традиционный библейский образ Иерусалима как женщины, вдовы: ср. «Плач Иеремии», Книга пророка Исайи и др.). Отсюда и ассоциация города с еврейским домом, с его запахами пуримских сластей и субботних кушаний, где и река Вилия журчит субботними напевами знаменитого в городе хазана.
   Юношеские воспоминания соединяют поэтические картины природы, открывающиеся с Замковой горы, и бытовые сцены в уличной толпе еврейских кварталов: нищие попрошайки, хва-тающие за полу, продавцы яблок. Все это уводит в прошлое, и автор словно бросает взгляд на город с высоты: «башни и улицы ... в золотистой пыли», и это «пыль легенд носится в воздухе до сих пор»7, заставляя поэта спросить – не дым ли это от мученического костра гера-цедека графа Потоцкого носится в воздухе? В этой пыли-тумане возникают вызванные воображением поэта картины прошлого: казаки Хмельницкого, погромы, застывающие от холода кони бегущего Наполеона, пышные католические шествия с торжественными песнопениями, «тревожными для уха еврея, кровь которого навеки отравлена страхом перед теми, кто с крестом в руках...»8. Но, словно не давая воли эмоциям, автор следует взглядом дальше – к подножию Замковой горы, где величественные развалины – свидетельство языческих времен литовской истории – города Гедимина (основатель города). Здесь каждая эпоха наслаивалась на предыдущую, а на самом верхнем «слое» – весело играют дети. Взор поэта вновь перемещается – чтобы «заблудиться в извилистых переулках города», где «в сером свете литовского утра» бледные юноши с грустными глазами – «царские сыновья из земли Иегуды», словно «ростки пальмы, пересаженные из родной почвы в болота Полесья», только в книгах отыскивают «свет солнца Галилеи, что светит меж черных букв», и ощущение «запаха моря и гор»9.
   Еврейские буквы, книги – один из лейтмотивов Шнеура и важнейший центральный мотив образа Вильно у еврейских писа-телей, воплотивших его в дальнейшем. В общих чертах он восходит к традиции изображения Иерусалима, более конкретно – к образам лирики виленского поэта Михи Йосефа Лебенсона (1828-1852), опять-таки описывавшего Иерусалим в образе камня и свитка, каменных письмен. Образ этого поэта, как легендарный, непосредственно включен в поэму, так же, как и еще один образ реального жителя города – Виленского Гаона. Образ Гаона рабби Элияху сохраняет духовную ауру еврейского города, а город хранит множество знаков памяти о нем и его славном времени, – без обращения к этим знакам, к этому образу ни один еврейский писатель не может вести речь о Вильно.
   Во всей поэме Шнеура в благостные на первый взгляд картины и описания города или отдельных его локусов входит тревожная нота, диссонанс, возвращающий к непростым и нелегким отношениям евреев Вильно с городом в целом. Особенно ярко это проявляется в главе 3-й, где упоминается Остра Брама – главный символ католического Вильно. Это древние городские ворота, над которыми в маленькой часовне помещается образ Остробрамской божьей матери (см. о нем, например, у Мицкевича в «Пане Тадеуше»); это важная святыня для католиков не только Литвы и Польши. (Отметим, что костел, и Остра Брама в особенности, – центральный образ в польской литературной типологии Вильно). Но это сакральное место города для евреев является местом унижения. Шнеур говорит о том, как седовласые старцы-евреи вынуждены обнажать голову, проходя под аркой ворот, словно меж позорных столбов, где презрительными взглядами провожают их не только католические священники, но и золоченые статуи святых. Действительно, евреи избегали проходить под воротами и обходили их стороной.
   Но за этими воротами (что соответствует реальным городским адресам!) расположено столь же знаменитое – на сей раз в еврейском мире – место: старая типография «Вдова и братья Ромм» (одна из первых еврейских типографий). Само здание, в котором расположена типография и куда приходит автор-персонаж, обладает особенной аурой, что вызывает сложный яркий образ некоего живого существа, приобретающего легкий мистический налет... Шнеур словно подчеркивает неслучайность того, что два важных виленских места – Остра Брама как символ унижения евреев, и типография за этими воротами как знак их величия – расположены рядом. Не случайно также, что в первых же строках этого описания появляется слово «месть» : шумная день и ночь типография, «словно еврейская месть, клокочет, кипит и изливается…»10.
   Это, в сущности, и является основным композиционно-стилистическим принципом поэмы, где в овеществленных образах сталкивается внешнее и внутреннее; более того, где все удерживается на какой-то непостижимо тонкой и острой грани; где все заострено и обнажено до предела – и внешние противоречия, и внутренние. Слово месть (возмездие) здесь несет не банальный смысл. В ответ на унижение – огромное духовное богатство и духовная жизнь этих согбенных старцев, оборотная сторона (и потрясающее буквальное совпадение: по другую сторону ворот унижения) их внешней приниженности. Сам Шнеур хорошо знал это место – редакция, в которой он был сотрудником, помещалась в здании знаменитой типографии.
   «Типография «Вдова и братья Ромм» внизу, а редакции газет – над нею, ежедневно гудят, как улей: писатели, наборщики, корректоры, бухгалтеры, подписчики, торговцы бумагой и типографскими материалами и просто виленские зеваки, что пришли окунуться в литературную атмосферу. И ночью не отдыхал этот огромный дом. Стук печатных машин как стук сердца, что состарилось за два поколения, но еще достаточно сильно, чтобы радоваться многочисленным внукам и оделять их своим теплом, теп-лом состарившейся бабушки»11. Ритм работающей типографии как ритм сердца еврейского города – яркий и точный образ, смысловой центр поэмы Шнеура.
   Книги, живительный поток еврейских букв, «милых и близких сердцу, устремлен во все уголки галута, невидимой связью соединяет всех евреев в единую общину с единым сердцем, которое питается духом и отдаленным светом почтенной старушки Вильны...»12.
   Поэт (или автор-персонаж) не выходит из напряженного поля своей поэмы и далее. Казалось бы, начало романтической картины: спустился вечер, «небеса облачились в талит, по краям отороченный звездами», «выходишь отдохнуть в аллеи сквера Пушкина». Мотив ночного города, в котором смещаются временные пласты, обнаруживаются тайны, – станет в дальнейшем важной частью сложного образа города в еврейской поэзии. Тишина, молчание, «дремлющие крыши», тени – ночной город не детализирован, есть лишь легкий абрис. Но вот яркий свет луны выхватывает статую Моисея в нише Кафедрального собора. Еще одно святое для христиан место становится местом печали и горечи для еврея. Автор-персонаж обращается с горьким монологом к Моисею, «дремлющему во вратах врага», даже называет его предателем, зовет служить своему народу:
 

Восстань, святой человек, иди на еврейские улицы13.

   Намек на мотив оживающей статуи придает театральность городскому пространству, большая пустынная площадь с собором и колокольней (декорации) – естественная сцена. Да и сама архитектурная насыщенность как особенность города (виленское барокко) обеспечивает эту театральность и «декорированность». Эта естественная сцена и вызывает к жизни тот глубоко драматичный для поэта «спектакль», который на ней разыгрывается и в котором поэт становится актером, а в качестве зрителя выступает город, топографически расположенный приблизительно вокруг «сцены» как бы амфитеатром.
   В заключительной, 6-й главе, 3. Шнеур обращается к городу в образе старушки, матери народа, претерпевшей вместе с ним всю тяжесть военного времени, со словами утешения: «вернутся изгнанники, будет праздник и есть надежда»; со словами молит-вы и благословения, повторяя слова пророка Исайи, обращенные к Иерусалиму (Ис. 40:1):

Утешься, утешься, народ мой,
И ты, город наш, утешься
14.

   Образ Вильно проецируется на всегда живой перед духов-ным взором еврейского писателя Иерусалим – разрушенный, но с пророчеством о восстановлении былого могущества. События начала века, 1-й мировой войны, обратили взор поэта к городу, стоящему на перекрестке Европы – и на перекрестке еврейской истории. Чуткий к пульсу истории Шнеур создал памятник уходящему Вильно.
   К теме Вильно Шнеур возвращался снова. В 1929 г. он написал проникновенное предисловие к необычайно интересному циклу фотографий М. Воробейника, изданному книгой (малоформатным альбомом) под названием «Еврейская улица в Вильно» (на иврите и нем. яз.). В нем поэт не только вновь возвращается к образам своей поэмы, но и размышляет о скрытой красоте, лиризме и драматизме еврейских кварталов, запечатленных фотохудожником, которого сравнивает с Марком Шагалом.
   Затем, уже после 2-й мировой войны Шнеур вернется к вос-поминаниям о своей жизни в Вильно, о работе в газете «а-Зман» («Время»), об окружавших его людях; воссоздаст атмосфе-ру города того времени и приоткроет тайны творчества. «Как глубока Вильна, как таинственна Еврейская улица! Каждый человек, обладающий острым взглядом и имеющий душу, черпает из этого источника, а источник все не иссякает»15, – так проникновенно почувствовал поэт этот город.
   «Вильна» Шнеура – Штрука отличается той простотой и скромностью, которые ценятся очень дорого: недаром И. Клаузнер написал и о том, что такое издание недоступно по цене даже людям со средним достатком, и потому некоторые считают подобные раритеты просто излишней роскошью, но по его мнению, в любом деле долж-ны быть образцовые, вершинные достижения, и нет более подходящей книги для подарка, для литературного салона.
   В издании использованы очень дорогие в то время (да и сей-час) материалы – прежде всего, конечно, особая тряпичная бумага zig bitn, изготавливавшаяся без примеси дерева. Стихи и рисунки, как в японских книгах, отпечатаны только с одной стороны листа. Текст набран красивым и четким, насыщенным черным цветом шрифтом – уже одно это радует глаз: ведь эстетика еврейских букв вообще всегда понималась и высоко ценилась знатоками. Книга напечатана на нежно-кремовой шероховатой и плотной бумаге; украшена орнаментальными заставками и концовками (выполнены Ш. Рубиным); переплетена в матерчатый темный переплет с оттиснутым на задней сторонке рисунком Штрука (переплет изготовлен в мастерской Б.Г. Тойбнера в Лейпциre, где и печаталась книга). Издание иллюстрировано, как уже сказано, великолепными рисунками Штрука (клише для них на цинке и на меди изготовили на художественной фабрике Рихарда Лабиша и К° в Берлине). В конце, на отдельной странице, дается издательско-полиграфическая характеристика книги. Указано, напри-мер, не только число иллюстраций (10) и количество стихов в поэме (309), но и тираж книги – 1700 нумерованных экземпляров, 50 из которых переплетены вручную в пергамент, на котором золотом оттиснуты рамка и лаконичный рисунок Штрука. К последним приложен портрет автора поэмы, выполненный Г. Штруком, а также имеется собственноручная подпись 3. Шнеура. Все эти особенности и сейчас определяют издание как раритет. В связи с этим стоит отметить, что два экземпляра из числа этих 50-ти хранятся в Отделе редкой книги Национальной библиотеки в Иерусалиме, а несколько обычных книг из тиража находятся в ее общем фонде.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Клаузнер И. 3. Шнеур. Тель-Авив, 1947. С. 71 (На ивр.) Пер. с иврита здесь и далее – мой.

2. Там же. С. XI.

3. Шнеур цитирует Псалмы (125:2).

4. Шнеур 3. Х.Н. Бялик и его современники. Тель-Авив, 1958. С. 325 (На ивр.)

5. О творчестве Г. Штрука см., напр.: Donath A. Hermann Struck. Berlin, 1920.

6. Клаузнер И. Указ. соч. С. 6-7.

7. Шнеур 3./ Штрук Г. Вильна. Берлин, 1923. С. 10 (На ивр.)

8. Там же. С. 10.

9. Там же. С. 14.

10. Там же. С. 17.

11. Шнеур 3. Х.Н Бялик и его современники... С. 315.

12. Шнеур 3./ Штрук Г. Указ. соч. С. 17.

13. Там же. С. 22.

14. Там же. С. 29.

15. Клаузнер И. Указ. соч. С. 71.

предыдущая глава следующая глава
оглавление книги