Арье Годлин

ДРУГОЙ АЛЕКСАНДР ГРИН

   Давно известно, что книги имеют свою судьбу, а мне кажется, что каждый собиратель книг знает, насколько интереснее человеческие судьбы, связанные с книгой – судьбы авторов, героев или владельцев этих книг. И порой такая история драматичней самого бурного повествования. Иной раз история целых общин высвечивается при упоминании, например, свитка Торы из Алеппо или Сараевской Агады. А как передать чувства, с которыми я снимаю с полки книги моего друга, бывшего рижанина Мордехая Лапида, расстрелянного вместе со своим сыном арабами у Кирьят-Арбы шесть лет тому назад?!.. И вот, наконец, совсем неприметная книжка, с которой связана история, о которой я хочу рассказать.
   Тогда, в 1992 году, прожив почти полтора десятка лет в Израиле, я был приглашен поработать в рижской еврейской школе. Однажды мне понадобилось восстановить добротный кожаный переплет английской книги прошлого века. В Москве расторопные ребята, работавшие по заказам на Германию, брались сделать эту сложную работу за совершенно недоступные мне деньги. А вот в Риге, в переплетной мастерской на одной из центральных улиц, суровая латышка, ничуть не удивившись, сказала лишь, что им недосуг заниматься этим, и указала на кипы лежащих в стороне дипломов и деловых папок для бурно нарождающихся частных фирм.
   – Поезжайте на Красную Двину, там есть маленькая переплетная мастерская. Они совсем не загружены и примут заказ.
   Много лет назад я был оседлым жителем Риги и хорошо знал, что центр города, где я обретался, был исключительно русско-еврейским, а заводская окраина Красной Двины – это "местное" население. Две любезные девушки-латышки старательно записали все мои пожелания по поводу работы и, назначив какую-то копеечную цену, велели мне зайти через месяц.
   Когда я пришел забирать книгу, я увидел, что переплетную мастерскую не миновали стремительные изменения, охватившие в то время всю Ригу. Узкий проход между прилавком и стеной был сплошь завален грудами старинных книг в добротных кожаных переплетах, рядом стоял верстак, на котором лежал переплетный инструментарий, а за стеклянной перегородкой на электрической плитке в котелке варилось нечто вроде книжного клея. Девушки, забрав у меня квитанцию, передали ее переплетчику, сидевшему за верстаком, – новому хозяину мастерской. Это был согбенный, чуть ли не горбатый человечек с головой, постоянно склоненной к правому плечу, и в чудовищно толстых выпуклых очках – настоящий книжный червь из гофманских сказок. Он ушел в кладовку искать мою книгу, а я, стараясь делать это незаметно от девушек, стал перебирать груды старинных книг за моей спиной – вечная погоня за книжной "мецией"*. К моему глубокому разочарованию, это все были латышские книги, а если немецкие, то напечатанные готическим шрифтом. И когда мой новый знакомый застал меня, выходя из кладовки, с одной из этих книг в руках, я пробормотал смущенно:


* Меция – нежданная находка (иврит и идиш).

   Вот смотрю их без вашего позволения, но напрасно: ни одной русской книги.
   Нет, почему же, где-то и русская книга у меня была. Откуда-то из-под прилавка он вытащил и протянул мне неказистую книжку в дешевом картонажном переплете. Так переплетали в общественных библиотеках издания на русском языке, что обильно печатались в Латвии в 30-е годы. Это мог быть Стефан Жеромский или Стефан Цвейг, или, к примеру, Джек Лондон, а мог быть Михаил Зощенко и даже Михаил Чехов. Их выпускали в быстро рвущихся обложках, а потому в библиотеках их заменяли на такой вот картонный переплет. Открыв книгу на титульном листе, я прочел, что это роман Александра Грина «Тобаго», вышедший в Риге в издательстве М. Дидковского. И хотя год издания в книге почему-то не был указан, я знал, почему в Латвии именно в 30-е годы могла выйти книга под таким названием. Дело в том, что в конце 17 века курляндский герцог Якоб купил у Испании крошечный безлюдный островок Тобаго, находящийся в Карибском море, и попытался его заселить латышскими крестьянами, превращая таким образом свое герцогство в некое подобие колониальной державы. Ничего из этого предприятия не вышло. Крестьяне были перебиты пиратами или разбежались, а остров вскоре пришлось продать. Но в 30-е годы нашего века вся эта история могла, конечно, придать столь нужный блеск незадолго до того возникшей латышской независимости. Наскоро перелистав книгу, я убедился, что это был исторический роман, описывающий те самые события. Но почему Александр Грин? Никогда не слышал, чтобы он писал про Тобаго.
   – Как так? – заволновался мой собеседник. – Вот пятый том его сочинений. – С этими словами он вытащил и раскрыл увесистый том большого формата на латышском языке. – А там, под прессом, – четвертый том. В нем-то и есть роман "Тобаго".
   Тут я перестал что-либо понимать. Никогда я не был особенным любителем Александра Грина и, конечно, могло случиться, что не слышал о существовании у него такого романа. Но с какой стати латыши стали бы переводить Александра Грина, да еще издавать его собрание сочинений? И только обрушив всю силу своего недоумения на голову несчастного переплетчика, я заметил на титульном листе русской книги: "перевод с латышского".
   – Это другой Александр Грин, – пробормотал я извиняющимся тоном.
   – Конечно другой, – согласился он. – Это наш Александр Грин, наш классик, наш крупнейший прозаик.
   Первые 25 лет своей жизни я прожил в Риге. Здесь же учился в в русской школе, где на два наших параллельных класса было два-три латыша полукровки. Не очень-то глубоко мы были знакомы с ценностями молодой латышской культуры, но до сих пор могу процитировать в оригинале две строчки великого латышского поэта Яниса Райниса из его хрестоматийного стихотворения про ласточку, поющую рано утром под окном фабричной работницы. Знаю понаслышке, а больше по названиям рижских улиц, еще несколько имен латышской словесности, но о местном Александре Грине слыхом не слыхивал.
   – Грин в нашей прозе – то же, что Райнис в поэзии, – настаивал мой собеседник – да вот не повезло ему. Райнис скончался в 1934 году, вот и почивает классиком, а вот его несчастливый собрат, в ореоле своей славы, благополучно дожил до советской оккупации, а зимой 40-го года был схвачен, выслан в лагеря куда-то за Котлас, и в ту же зиму расстрелян.
   Тогда же, по словам моего собеседника, были расстреляны, практически поголовно, офицеры молодой латвийской армии.
   – Их судили скоротечным военным трибуналом непосредственно перед расстрелом, – продолжал рассказчик, и я увидел, что его неестественно увеличенные очками бледно-голубые глаза наливаются слезами. – Да, их судили и приговаривали к смерти "за измену родине". Измену какой родине?! – закричал переплетчик, дрожа от гнева и взывая к моему чувству справедливости.
   Но я не мог разделить с ним эту страстность негодования. Слишком давно я знаю, что не существует таких вершин цинизма, которые не покорились бы большевикам, разумеется, «для пользы дела». Тем временем мой собеседник заканчивал свой рассказ:
   – В 60-е годы я был завсегдатаем книжной толкучки в Риге и там познакомился с человеком, который видел Грина в последние минуты его жизни. В лесу, после суда, их колонну разделили, и он – этот человек – успел увидеть, как грузного, неповоротливого Грина конвойные гнали по глубокому снегу к колонне смертников, а еще через несколько минут за лесом раздались выстрелы. Так закончил жизнь великий писатель Латвии. Он, вообще говоря, не участвовал в политической жизни того времени, а на смерть был обречен лишь за то, что был слишком яркой звездой на небосклоне латышской культуры.
   Сейчас все больше пишут о массовых высылках из Прибалтики "социально чуждых" или просто богатых людей. А в тот момент мне открылась другая правда: тайной и главной целью большевиков было уничтожение тонкого, в одно-два поколения, слоя элитной интеллигенции таких стран, как Латвия и Эстония. И еще подумалось, уже после прочтения романа "Тобаго" – вот Александр Грин в уютной благополучной буржуазной Риге описывает ужасы стародавних времен: насильственное выселение латышей за океан, в неведомые земли, жестокие набеги пиратов, уничтожение селений вместе с женщинами и детьми, бегство через джунгли, переправы через реки с пираньями и аллигаторами, а того не чувствует, что темная жестокая стихия вот-вот захлестнет и его самого, и всю его маленькую страну.
   «Sapienti sat» – говорили древние – «для мудрого достаточно».
   ... А старую английскую книгу мой собеседник переплел великолепно, и до сих пор она украшает одну из библиофильских полок моей библиотеки.

предыдущая глава следующая глава
оглавление книги