Владимир Хазан

"ИЗБРАННЫЕ СТИХИ" ДОВИДА КНУТА

   Имя поэта-эмигранта Довида Кнута (наст. имя: Давид Миронович Фиксман, 1900-1955) приобретает сегодня, спустя свыше сорока лет после его смерти, все большую и большую популярность. Кажется, историческая справедливость, в данном случае, восторжествовала. Когда-то один из ведущих поэтов и критиков первой волны русской эмиграции Г. Адамович сказал И. Одоевцевой фразу, которую та приводит в своих воспоминаниях «На берегах Сены»: «Довид Кнут был настоящий поэт. А кто его теперь помнит?»1 Можно только порадоваться, если время и вправду опровергает такого тонкого и проницательного скептика, как Адамович.
   Отсылая читателя, интересующегося подробностями биографии и творчества Д. Кнута, к двухтомному собранию его сочинений (Иерусалим, 1997-1998), я хотел бы в данной заметке коснуться темы, которая представляется мне весьма уместной именно в библиофильском издании. Речь пойдет о книге Кнута «Избранные стихи» – пожалуй, самой важной в его поэтической биографии – книге, сочетающей подведение итогов с жаждой нового круга времени, не только в смысле философском и онтологическом, но и персональном: житейском и творческом. Книга вышла в свет в Париже, в мае 1949 года. А через полгода Довид Кнут перебрался в Израиль и прожил там около пяти с половиной лет (умер в Тель-Авиве в феврале 1955). Стихов там он уже не писал, так что «Избранные стихи» в прямом и полном смысле – его поэтическое завещание. Больше того, цикл «Пра-родина», венчающий эту книгу не только композиционно, но и хронологически, написан в 1937-1939 гг., то есть за десятилетие до его появления в книжном варианте. После «Прародины» нам неизвестна ни одна сочиненная Кнутом стихотворная строка: поэт, живший в нем, нe пepeнес трагедий и катастроф, выпавших на долю человечества и на его личную долю. Замечу, что кроме упомянутого цикла, все стихи в итоговой книге Кнута не новые, входившие ранее в его поэтические сборники: «Моих тысячелетий» (1925), «Вторая книга стихов» (1928), «Парижские ночи» (1932), «Насущная любовь» (1938). Если к этому прибавить, что и «Прародина» к моменту выхода «Избранных стихов» была полностью опубликована, станет ясно, что «бывший поэт», как называл себя сам Кнут в 40-е годы, взывал более к поэтической памяти читателя, который был с ним давно и хорошо знаком, нежели стремился пробудить новое отношение к своему творческому облику.
   Желание напомнить о себе книгой, в которой оказались бы собраны лучшие, по мнению поэта, стихотворные вещи, было по-человечески понятным и объяснимым. Звание поэта воспринималось им, скорее, как факт отшумевшего прошлого и было отодвинуто на задний план другими событиями и делами: возвратившись в Париж после войны, Кнут редактировал журнал, издававшийся Центром документации современного еврейства, писал для французского радио, издал документальную книгу о еврейском Сопротивлении и пр. Несмотря на то, что стихи больше к нему не приходили, точно он начисто разучился рифмовать или вовсе охладел к ним душой, тем не менее желание увидеть свое поэтическое наследие воплощенным в единую книгу оказалось захватывающим и непреодолимым.
   Неожиданность этой творческой прихоти, впрочем, была только кажущаяся. Кнут, по-видимому, хорошо сознавал роль, которую он играл в культуре довоенного русского Парижа и истории того уникального («незамеченного», по меткому определению В. Варшавского) поколения поэтов и прозаиков, родившихся в России, попавших в эмиграцию в юношеском возрасте и творчески возмужавших, поедая горький, как известно, хлеб изгнания. Никому не известные ни по ту, ни по другую сторону границы, – ни у себя на родине, ни на чужбине, – они входили в литературу, сознавая свою невостребованность и почти полное отсутствие читательского внимания. Эпоха, которая заговорила их еще неокрепшими, срывающимися, далеко не всегда и не у всех поставленными голосами, кончилась с наступлением мировой и, прежде всего, европейской трагедии. Война и все, к чему мир пришел после нее, были уже следующим этапом истории, в том числе истории русской литературы за рубежом. Если исходить из метафизического интереса поэта к собственному творчеству, почти всегда более значимому, чем соображения сиюминутные, Кнуту было важно запечатлеть свой (и тем самым своего поколения) след в этой очевидной смене времен, исторических лиц и эпохальных знамений, включая, между прочим, и возникновение литературы второй волны эмиграции.
   Помимо этой, однако, существовала, как мне думается, и другая причина страстного желания Кнута напомнить о себе как о поэте, появившаяся, судя по всему, не сразу, но с течением времени окрепшая и ставшая по особенному актуальной. Менее метафизическая, чем первая, по-житейски она стала более настоятельной. Дело в том, что к осени 1948 года Кнут окончательно пришел к мысли о репатриации в Израиль. Однако, не зная иврита, он смутно представлял свою писательскую будущность. Итоговая книга лирики была нужна ему как визитная карточка поэтического ремесла, как то, по существу единственное, что он мог привезти с собой и предъявить новому государству, в котором, к счастью, существовал определенный слой интеллигенции, говорившей и читавшей по-русски, покупавшей русские книги и имевшей русские библиотеки (ср. в письме Кнута, которое он пишет 2 ноября 1949 г. своему приятелю А. Гингеру, после того как навсегда оставил Францию и переселился в Израиль: «Через несколько дней рассчитываю сдать свою книгу в два-три книжных магазина»). Кроме того, Кнут полагал, что израильские поэты-переводчики, выходцы из России, книгой этой заинтересуются и целиком переведут ее на иврит. Такая перспектива открывала ему возможность войти в израильскую литературу, пусть как переводной автор, но с парадного крыльца, а не с черного хода. Очень похоже, что незадолго до окончательного переезда в Израиль, то есть осенью 1948 г., он обговаривал этот свой замысел с кем-то из крупных израильских переводчиков, а может, и со всеми вместе – А. Шленским, Л. Гольдберг, Н. Альтерманом, Э. Зусманом, А. Хальфи и др., с которыми был знаком и по Парижу, и по своей первой поездке в Палестину (август-декабрь 1937). Не думаю, что сильно погрешу против истины, если предположу, что эта идея встретила, с их стороны, согласие и поддержку. Забегая вперед, скажу, что несмотря на усилия Кнута, а впоследствии, в 60-е годы, старания его вдовы Леи Кнут, книга переводов так и не появилась. Однако большой корпус стихов из нее все-таки был переведен на иврит упомянутыми переводчиками и опубликован в израильских газетах начала 50-х годов. Таким образом, расчет Кнута хотя и не целиком оправдался, но имел под собой достаточно реалистические основания, и проживи поэт чуточку дольше, – кто знает, как сложились бы его связи с израильской литературой и ивритским читателем. Но вернемся в послевоенный Париж.
   Первое из сохранившихся упоминаний о намерении Кнута издать большую книгу своих стихов встречаем в его письме от 28 февраля 1946 г. близкой приятельнице Еве Киршнер, жившей в Палестине. Делясь будущими планами, он, в частности, пишет:
   «Кажется, подготовлю к печати том избр<анных> стихотворений и книгу рассказов (по-русски)». В это время Кнут не воспринимал свое переселение в Израиль как близкую реальность, и пройдет еще, по крайней мере, не меньше двух лет, пока замысел издания «Избранных стихов» обретет какую-то осязаемую плоть. Первые шаги по сбору необходимой суммы и сдаче книги в печать он начал предпринимать, по-видимому, летом 1948 г. В качестве корректора предполагаемого издания был привлечен упомянутый выше А. Гингер, одновременно с этим выполнявший своего рода услуги homme de confiance (доверенного лица), когда Кнут осенью покинул Париж и, как уже было сказано, на несколько месяцев уехал в Израиль3. Уже будучи в дороге, он пишет Гингеру 16 сентября из Венеции:
   «Снесись с Шемом (Alexsandre Chem, Chatean d'Ucel, Ardeche)3, чтоб узнать, когда ты придешь в действие. Типограф: Danzig (это фамилия), 26, r France-Baurgeois, Paris... Скажи Шему, что деньги за пробную страницу книги даст Даниил Fixman»4.
   Речь здесь идет о парижской типографии «Modeme de la presse», в которой печатались «Избранные стихи». Кнут остановился на этой известной и далеко не дешевой типографии, поскольку преследовал цель издать книгу, способную если не поразить читательское воображение, то, во всяком случае, не оставить его холодно-безучастным. Складывается впечатление, что его интересовал не только факт выпуска книги сам по себе, но подготовка непременно яркого и запоминающегося, по-библиофильски особого издания. Такого, которое одним своим видом, эффектностью оформления не оставляло бы сомнений в том, что читатель держит в руках нечто незаурядное. И хотя в приводившемся выше письме Гингеру от 5.11.1948 (см. прим.2) он просит проследить, чтобы книга была как можно скромнее, под этим надо понимать скромность, так сказать, не рядового, а «элитарного» порядка. Чтобы передать впечатление, которое создает чисто внешняя эстетика книги, воспользуюсь описанием ее современным читателем:
   «...В твердом коленкоровом переплете; не переплет, а крышки. На титуле нарисован еврейский субботний подсвечник, рядом с подсвечником – маски с толстыми вывороченными губами, слепыми пятнами глазниц. Книжка иллюстрирована гравюрами [на самом деле – литографиями – В.Х.] Якова Шапиро <...> Страниц в ней всего 190, а выглядит она томом на 500-600 страниц: каждый лист толст и плотен, когда перелистываешь, листы гремят, как жестяные; на каждом листе – водяные знаки.
   В конце книги, где выходные данные, – автограф автора: «Довид Кнут, Париж, май 49», старым русским почерком, очень изящная скоропись, круглые и длинные линии; нынче такой русский почерк редко где найдешь <...> Вот таким вот образом! Книга-сувенир. Книга-надгробный памятник. И надпись похожа на надгробную [имеются в виду выходные данные – В.Х.]. А на предыдущей странице таким же «некропольским» размером «эпитафийным» белым стихом перечислены все сборники Кнута – послужной список»5.
   Если кладбищенские ассоциации отнести на субъективный счет автора процитированного описания, то основное настроение – исходящее от кнутовских «Избранных стихов» некое впечатление импозантности – передано достаточно верно. Не думаю, чтобы это как-то сопрягалось с отсутствием у поэта критической трезвости по отношению к своему творчеству: некоторая полиграфическая претенциозность «Избранных стихов» не выходит за рамки допустимого и не имеет, безусловно, ничего общего с аляповатой безвкусицей – первым признаком зарвавшегося дурного тона.
   Под такое издательское предприятие собственных денег у Кнута явно недоставало, и тогда он принимает решение печатать книгу на условиях предварительной подписки – широко практиковавшейся в эмиграции формы скрытой благотворительности. Чтобы дать представление о том, кто был, как называл их Кнут, его «платными читателями», приведу несколько имен, которые он сам перечисляет в письме к тому же Гингеру от 12 августа 1949 г.: видные еврейские общественные деятели – А.С. Альперин, И. Шнеерсон (директор Центра документации современного еврейства в Париже; ему принадлежит краткое предисловие к книге Кнута «Contribution a l'histoire de la Resistance Juive en France 1940-1944. Paris, 1947) и Я.И. Ефройкин (сын известного сиониста И.Р. Ефройкина6 ); физик-атомщик, бизнесмен, композитор и меценат Б.Ю. Прегель (брат поэтессы, прозаика, литературного критика, издателя С.Ю. Прегель); Д.Ю. Добрая (сестра банкира и известного мецената А.Ю. Доброго); пианист А.Рубинштейн; литерату-ровед, детская писательница и мемуарист Н.В. Кодрянская; поэт, литературный критик и редактор М.Л. Кантор; предприниматель и меценат М.Н. Павловский7, Т.С. Конюс (дочь композитора С.В. Рахманинова) и др. Определенную роль в распространении «Избранных стихов» сыграл известный библиофил и библиограф, член парижского Общества друзей русской книги Д.Л. Гликберг8. Ограничимся этим перечнем, хотя можно было привести и некоторые другие имена, причем не только из числа тех, кто жил во Франции или надолго приезжал сюда и знал поэта лично, но и из числа его заочных поклонников, живших в США или Израиле9.
   Поскольку ряд заказов был оплачен заблаговременно, персональная адресация каждой книги как бы включалась в план издания. Тираж «Избранных стихов», вышедших в количестве 200 экземпляров, был расписан следующим образом: 18 именных, подписанных Кнутом и художником Я. Шапиро10; отпечатаны на бумаге velin pur fil johannot (причем один экземпляр содержал оригиналы шапировских рисунков, а два другие – по тетради из десяти рукописных листов книги; кому они были предназначены, к сожалению, пока установить не удалось); 70 нумерованных экземпляров, также подписанные Кнутом, были отпечатаны на полутряпичной бумаге Lebeau; 100 экземпляров – на еще более дешевой бумаге edita moyen age; и, наконец, оставшиеся 12 предназначались для сотрудников типографии.
   Темпы сбора суммы, необходимой для погашения типографских расходов, в восторг Кнута, вероятно, не приводили, и в письме от 24 ноября 1948 г. он обращается к упоминавшейся уже Е. Киршнер и просит ее подтолкнуть сбор подписанных сумм. А 9 февраля 1949 г. в его письме к тому же адресату вновь звучит мотив подписчиков: «Сегодня, когда я должен заняться моей русской книгой, которая доставляет мне кучу забот и неприятностей (потому что нужно, кроме всего прочего, задержать и материализовать призраки, – я хотел сказать, «подписчиков», а я это ненавижу...)». Спустя полтора месяца (28.3.49) Кнут сообщает ей же, что сдал книгу в набор, и с прежним неослабным интересом спрашивает: «Есть ли еще любители? (М-mе Рубенс11, Юлия12, Евг<гения> Григорьевна13, Идельсон14 [спросить Евзерева15] книжный магазин?) Спешно».

Я. Шапирою Иллюстрация к книге Д. Кнута "Избранные стихи". Париж, 1949
   «Избранные стихи» вышли из печати в мае 1949 г. Большим событием в литературной жизни эмиграции они не стали (впоследствии, в некрологе, посвященном Кнуту, об этом писал Г. Адамович: «Я не помню, каковы были критические отзывы на книгу Кнута, но знаю, что впечатления большого они не произвели, резонанса громкого не имели, – иначе это чувствовалось бы до сих пор. Между тем, это хорошая, так сказать, «настоящая» книга: может быть, не все в ней хорошо, но то, что хорошо, должно бы запомниться и в поэзии нашей удержаться»16 ). Тому были разные причины, и едва ли не главная из них та, что Кнут уже не воспринимался многими из его коллег как представитель русского литературного цеха – он числился по другому ведомству: как еврейский журналист и редактор. То, что его новым, сионистским, взглядам на русском Монпарнасе, мягко говоря, не сочувствовали, доказывает, например, следующая дневниковая запись 3. Гиппиус, сделанная еще до войны, 16 февраля 1939 г.: «Гуляли поздно, встретили Кнута с его противной женой (б<ывшей> Скрябиной). Это жена его уже десятая. Перешла в жидовство, потому что Кнут стал не столько поэтом, сколько воинствующим израильтянином. "Кровь Его на нас и на детях наших"»17.
   Из наиболее примечательных откликов на книгу следует отметить рецензию В. Александровой в «Новом русском слове» (1949, 21 авг.) и А. Бахраха, который в критическом обзоре последних поэтических сборников большой фрагмент посвятил «Избранным стихам» Кнута (Новоселье, 1950, № 42-44).
   И в заключение – о кнутовских инскриптах на этой книге. Пока мной установлено несколько дарственных экземпляров с автографом автора: «Ивану Алексеевичу Бунину с почтительной любовью от Довида Кнута. Париж, июнь, 49»; «Вере Александровне Александровой с читательской благодарностью и искренним уважением. Довид Кнут. Париж, июнь, 49»18; «Борису Григорьевичу Пантелеймонову с искренним уважением и приветом. Довид Кнут. Париж, сентябрь, 49»19; «Поэтессе Лие Гольдберг с дружеским чувством. Дов. Кнут. Ноябрь, 49»20; под строкой, набранной в типографии, – «Экземпляр Александра Борисовича Рафаэли», далее, рукой Кнута, написано: «которого автор давно и нежно любит, – в чем торжественно расписывается. Довид Кнут. Страна Израильская, февраль 1950 г.»21; «Эммануилу Гарусси – с дружеским чувством – Довид Кнут. Тель-Авив, март, 1951»22; «Абраму Леву – на добрую память от автора. Д.К. Тель-Авив, ноябрь, 51»23. Может, кто-то, кому попадет на глаза эта статья, знает о местонахождении других дарственных экземпляров «Избранных стихов» с автографами поэта? Автор был бы крайне признателен за любую помощь в обнаружении новых адресов этой замечательной книги, рассеянной по всему свету.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Ирина Одоевцева. На берегах Сены. М., 1989. С. 108.

2. См. письмо Д. Кнута к А. Гингеру из Тель-Авива от 5 нояб. 1948 г.:
«Горестно удивлен, что ты мне ничего не писал о книге. Что с нею? Начали ли ее печатать? Ты мне окажешь необычайную услугу, взявшись серьезно за дело» (полностью приведено, как и все другие цитируемые в настоящей статье письма, по кн.: Кнут Д. Собр. соч. в 2-х т. Иерусалим, 1997-1998. Т.2).

3. Александр Шем (наст. фамилия Шеметов) – художник-карикатурист, литератор (близкий к группе «Кочевье»), издательский работник; редактор (вместе с Д. Кобяковым) выходившего в 1926 г. в Париже сатирического журнала «Ухват» (вышло всего 6 номеров; журнал выходил в издательстве «Птицелов», хозяином которого был Д. Кобяков. В нем, в 1925 г., увидел свет первый поэтический сборник Кнута – «Моих тысячелетий»).

4. Даниил Фиксман – сын Кнута от первого брака.

5. Цигельман Я. Здравствуйте, Довид Кнут! // Евреи в культуре русского зарубежья: Сб. статей, публикаций, мемуаров и эссе. Вып.1. /Сост. М.А. Пархомовский. Иерусалим, 1992. С. 58. (Очерк впервые опубликован в журн. «22». 1978, № 2)

6. По-видимому, И. Ефройкин также был одним из подписчиков, поскольку сохранился экземпляр «Избранных стихов», на котором значится его имя (см.: Цигельман Я. Указ. соч., с.58). Как и во всех остальных подобных случаях, имя будущего владельца книги проставлялось типографским способом (так, в типографии был отмечен экземпляр упоминавшейся выше Е. Киршнер, – в настоящее время находится у поэтессы Ю. Винер).

7. М.Н. Павловский приобрел «Избранные стихи» через В.Н. Бунину; 11 июля 1949 г., он ей писал: «Посылаю Вам 1000 frs за книгу Дов. Кнута» (сообщено Р. Дэвисом).

8. Сохранился экземпляр сборника Кнута «Насущная любовь», подаренный автором Д.Л. Гликбергу и его жене с инскриптом: «Анне Степановне и Даниилу Львовичу Гликбергу – с благодарно-дружеским чувством от Д. Кнута. Париж, 5 марта, [19]38».

9. Одной из них была русская поэтесса Р.С. Чеквер (литературный псевдоним: Ирина Яссен), имевшая американское гражданство и в трудные послевоенные годы помогавшая Кнуту продовольственными и вещевыми посылками. Письма Кнута к ней опубликованы в работе: Rischin R. Toward the Biography of a Period and a Poet: Letters of Dovid Knout 1941-1949 // Literature, Culture, and Society in the Modern Age. In Honor of Joseph Frank. Part II. Stanford, 1992. Преисполненный благодарственных чувств к Р.С. Чеквер, Кнут подарил ей книгу, но при этом просил найти ему в Америке двух-трех подписчиков (см. его письмо к ней от 22.4.49. Указ. соч., p.393).

10. Яков Александрович Шапиро (1897-1976?) род. в Двинске, получил художественное образование в Харькове и Киеве; с 1925 г. – в эмиграции. Автор кн.: «La Ruche» (Париж, 1960). В Париже был в дружеских отношениях с Д. Кнутом и специально для его итогового поэтического сборника подготовил четыре автолитографии. Фотографию Я. Шапиро (из собрания А. Корлякова) и неоднократные упоминания о нем самом см. в кн.: Довид Кнут. Указ. соч. (по указ. имен).

11. Ципора Рубенс – приятельница Е. Киршнер, художница, одна из основательниц поселения художников Эйн-Ход на северо-западе Израиля.

12. Юлия Яковлевна Цукерман (урожд. Циринская, 1905-1956) – старшая сестра Е. Киршнер. В это время жила в Израиле.

13. Евгения Григорьевна Циринская (урожд. Исерлин, 1880-1956) – мать Е. Киршнер. В это время жила в Израиле.

14. Авраам Идельсон (1894-1977) – сионистский деятель, экономист, один из создателей торгово-промышленного сектора Израиля. Автор многочисленных статей по вопросам экономики в палестино-израильской и международной печати. С 1948 г. занимался проблемами полиграфии и книжной торговли в Израиле, с чем, по-видимому, и связано его упоминание в письме Кнута.

15. Правильно: Евзеров (в Эрец-Исраэль принял фамилию Эйзер). Эзер (Александр) (1895-1974) – сионистский деятель, журналист, редактор, крупнейший организатор израильской внешней торговли, один из главных устроителей т.н. восточных ярмарок в Тель-Авиве, которые приобрели международный масштаб – в них участвовало около 40 стран мира (он же придумал эмблему этих ярмарок-выставок – крылатого верблюда, см., напр., главу "Крылатый верблюд" в кн.: Ладинский А. Путешествие в Палестину [София, 1937]).

16. Адамович Г. Довид Кнут и П.Ставров // Новое русское слово [Нью-Йорк]. 1955. 29 мая.

17. Гиппиус 3. Год войны (1939) // Наше наследие. 1993. № 28. С. 36. Речь идет о второй жене Кнута А.А. Скрябиной – дочери выдающегося русского композитора, принявшей иудаизм. Любопытно, что Гиппиус отмечает переход Скрябиной в "жидовство" еще до официального принятия той "гиюра", состоявшегося в мае 1940 г., т.е. более чем через год.

18. Вера Александровна Александрова (урожд. Мордвинова, по мужу Шварц, 1895-1966) – литературный критик, публицист. Выехала в эмиграцию с высланным в 1922 г. мужем. Вначале жили в Берлине, с 1933 г. – в Париже, а с 1940 г. – в США. В 1952-1956 гг. – гл. редактор нью-йоркского изд-ва им. Чехова; лит. критик газеты «Новое русское слово» и журнала «Новоселье» (обе редакции находились в Нью-Йорке).

19. См.: О муза русская, покинувшая дом...: Поэзия русского зарубежья. Из собрания А.В. Савина. Каталог /Сост. Л.И. Киселева, А.В. Савин. Спб., 1998. С. 107. Борис Григорьевич Пантелеймонов (1880?, 1888?-1950) – писатель, ученый-химик. Невозвращенец; в 30-е гг. жил и работал на Ближнем Востоке – в Иерусалиме, а затем – в Бейруте. В 1937 г. переехал в Париж и открыл там научно-исслед. лабораторию. На профессиональную писательскую стезю вступил в начале 1946 г.: в последние годы жизни был близок к И. Бунину и Н. Тэффи.. Подробнее о нем см.: Агурский М. Сибиряк на Мертвом море // Евреи в культуре русского зарубежья. Ibid. Вып.1; Трубилова Е.М. «Молодой писатель Б.П.» (Из нью-йорского архива Тэффи) // Российский литературоведческий журнал. 1994. № 4.

20. Леа Гольдберг (1911-1970) – израильская поэтесса, литературовед (автор нескольких книг по проблемам классической русской литературы), критик, переводчик, д-р философии (училась в Берлинском и Боннском ун-тах). Репатриировалась в Эрец-Исраэль в 1935 г. Член-корр. Академии языка иврит (с 1959 г.); с 1952 г. и до конца жизни возглавляла отделение сравнительного литературоведения в Еврейском ун-те в Иерусалиме. Автор многочисленных сб. стихов и поэм. Перевела несколько стихотворений Кнута на иврит.

21. Алекс (Александр Борисович) Рафаэли (наст. фамилия Рафалович, 1910; племянник поэта Сергея Рафаловича) – после окончания рижской гимназии учился в Гейдельберге, получил звание д-ра социологии и в 1933 г. перебрался в Палестину. Здесь окунулся в многообразную деятельность, связанную со строительством будущего еврейского государства: занимался вопросами экономики, организацией групп военного сопротивления, нелегальной иммиграцией евреев в Палестину; во время Второй мировой войны служил в американской армии, пройдя с ней от Нормандии до Рура; был активным членом организации ЭЦЕЛ; после образования государства Израиль стал промышленником. См. книгу его воспоминаний «Dream and Action: The story of my life» (Jerusalem, [1993]).

22. Эммануил Гарусси (1924-1979) – журналист, переводчик, поэт, детский писатель. Репатриировался в Палестину в 20-е гг. из г. Николаева.

23. Абрам (Авраам) Лев (1911-?) – промышленник; приехал в Эрец-Исраэль в 1925 г., жил в Тель-Авиве; автор статей на индустриальные темы в палестинской и израильской печати.

предыдущая глава следующая глава
оглавление книги