КОНЕЦ "СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА", или ПРОЩАНИЕ С ГРИШЕЙ ПОЛЯКОМ
Предисловие и публикация Л. Юниверга

   В октябре прошлого года в Нью-Йорке умер Григорий Поляк (1943-1998) – издатель, архивист и публикатор, знаток русской литературы ХХ века, немало сделавший для публикации новых или малоизвестных произведений русских писателей-эмигрантов.
   ...К сожалению, несмотря на то, что мы с Григорием Поляком были земляки и почти ровесники, нам не довелось познакомиться в Москве. К 1975 году – тому времени, когда он покинул Россию, – я успел закончить Московский полиграфический институт и только начал знакомиться со столичными библиофилами. Уверен, что если бы он остался в стране, то мы обязательно пересеклись бы с ним на книжной ниве. Не удалось нам встретиться и в Израиле, куда я приехал на 15 лет позже него. После двух лет жизни на Святой земле Поляк, видимо не найдя себя здесь, уехал в Западную Германию, а затем – в США, где и занялся любимым делом.
   С некоторыми из его изданий, выпущенных под маркой нью-йоркского издательства "Серебряный век", мне довелось познакомиться уже в Израиле, а несколько лет назад я получил в подарок от одного питерского библиофила книгу Василия Яновского "Поля Елисейские" с предисловием Сергея Довлатова, переизданную в 1993 году петербургским Пушкинским фондом с любезного разрешения директора-издателя "Серебряного века" Григория Поляка. Так в моем доме появилась книга, напрямую связанная с загадочным американским издательством. И только в начале 1999 года, когда в разгаре была подготовка этого альманаха, Борис Розенфельд – бывший москвич, а ныне житель Сан-Франциско – в очередном своем письме ко мне вдруг сообщил о смерти Поляка, прислал статью Владимира Соловьева и воспоминания о Григории его вдовы, Алевтины Ивановой-Поляк, с предложением опубликовать их в альманахе. Прочитав эти материалы и узнав о роли в жизни издателя самого Бориса, я попросил его написать воспоминания об их давней дружбе, что он и сделал. Так собрались первые материалы о жизни и деятельности Григория Поляка, познакомившись с которыми я впервые представил себе действительный масштаб его деятельности. Поляк напомнил мне тех замечательных издателей-одиночек начала века и 20-х годов, которые были по-настоящему преданы литературному делу и не мыслили себе иной работы кроме как книгоиздательской. Достаточно вспомнить, к примеру, Зиновия Гржебина, Александра Кожебаткина, Абрама Вишняка или Самуила Алянского. Кстати, в те годы в литературно-художественных кругах было принято называть издателя по имени его издательства, а потому Кожебаткин ассоциировался с "Альционой", Вишняк – с "Геликоном", Алянский – с "Алконостом"… Если продолжить этот ряд, то Григорий Поляк безусловно отождествляется с издательством "Серебряный век" – главным делом его жизни.
   Среди более тридцати изданий, выпущенных Поляком под маркой своего издательства в 1970-80-х годах, произведения Алексея Ремизова, Владислава Ходасевича, Михаила Гершензона, Андрея Платонова, Даниила Хармса, Николая Олейникова, Михаила Бахтина, Константина Вагинова, Василия Аксенова, Венедикта Ерофеева и др. Особой известностью пользовались изданные им мемуары Надежды Мандельштам "Мое завещание", Марка Слонима "Марина Цветаева в Праге и в Париже", Василия Яновского "Елисейские поля", а также новые произведения Сергея Довлатова и несколько выпусков альманаха "Часть речи".
   Деятельность издательства, продолжавшаяся около восьми лет и прекратилась с наступлением гласности в СССР. Издание запрещенных прежде в России книг естественным путем переместилось в метрополию, и нужда в эмигрантских издательствах резко сократилась. Григорий был вынужден отойти от любимого дела и заняться публикаторской деятельностью. Благодаря его архивным и коллекционерским наклонностям он сумел собрать уникальный по ценности домашний архив, на основе которого сделал ряд интереснейших публикаций в "Иностранной литературе", "Новом журнале", "Звезде", "Королевском журнале", "Новом русском слове"… Среди них – сенсационные записки Георгия Иванова об убийстве на Почтамтской улице в Петрограде, в котором был замешан Георгий Адамович; первоклассные мемуары А. Бахрака и В. Вейдле; письма Ивана Бунина; неопубликованные заметки из "Записных книжек" Ильи Ильфа; отрывок из воспоминаний Антонины Пирожковой – вдовы Исаака Бабеля и др. И все же многое из задуманного Григорий не успел осуществить. По словам Вадима Крейда – главного редактора "Нового журнала" – Поляк готовил к печати документальную книгу о Георгии Иванове, отдельное издание мемуаров Веры Лурье, продолжал собирать материалы о Владимире Набокове...*


* См.: Крейд В. Григорий Давидович Поляк // Новый журнал. 1999. № 213. С. 330.

   Григорий был дружен или знаком со многими литераторами и их родственниками. Наиболее тесные отношения его связывали с Сергеем Довлатовым, которого он боготворил; гордился Поляк и знакомством с Дмитрием Набоковым, Ниной Берберовой, Верой Лурье, Иосифом Бродским, Романом Гулем, Куртом Воннегутом, Норманом Миллером, Джоном Апдайком и др.
   Думается, что серьезное книговедческое исследование деятельности Григория Поляка (также, как и тщательно прокомментированные публикации воспоминаний о нем) еще впереди, а пока что предлагаем вниманию читателей присланные в редакцию три мемуарные заметки, две из которых – его старшего друга-библиофила Бориса Розенфельда и вдовы Алевтины Ивановой-Поляк – публикуются впервые, а третья – известного писателя и публициста Владимира Соловьева – перепечатывается из калифорнийской газеты "Панорама" (1998, № 9-10). Все тексты даются с некоторыми сокращениями, отмеченными многоточиями.

Борис Розенфельд
(Сан-Франциско)

Таким был Гриша Поляк

   С семьей Гриши Поляка я был знаком давно – они жили неподалеку от меня в поселке, носившем название "Перово поле" и являвшемся частью подмосковного городка Перово.
   ...Я знал Гришу мальчишкой, но не общался с ним из-за значительной разницы в возрасте. Помнится впервые я заговорил с ним о книгах, когда ему уже было лет 18. Я поинтересовался: любит ли он книги? Гриша был явно обрадован этим вопросом и начал рассказывать о книгах, прочитанных в последнее время. Из разговора я понял, что своих книг у него не было. Что-то располагало в этом пареньке – то ли его живые глаза, то ли особая одухотворенность – и я пригласил его к себе, договорившись на ближайший выходной.
   К тому времени у меня уже была довольно большая библиотека, так как собирать книги я стал лет с пятнадцати. Когда Гриша в назначенный день пришел ко мне, он был поражен количеством книг. Более четырех часов продолжалась экскурсия по книжным полкам и, мне помнится, гость за это время не вымолвил ни слова. Думается, что это первое знакомство с частной библиотекой и явилось той искрой, которая со временем разгорелась в пламя, присутствующее в душе каждого книжника. (Странно, но почему-то в Москве книголюбы называли себя именно "книжниками", слово "библиофил" в их лексиконе присутствовало мало. Видимо, слово "книжник" как-то ближе россиянам.)
   Шло время, Гриша стал постоянным гостем у меня – ведь для тех, кто любит книгу, разница в возрасте не является серьезной преградой для общения и дружбы. Да и мои самые близкие друзья-книжники были гораздо старше меня. Вместе с Гришей мы стали совершать вояжи по московским букинистическим магазинам. Обычно это были известные арбатские "буки", магазины в здании гостиницы "Метрополь", в проезде Художественного театра, Столешниковом переулке, на Сретенке и на Маросейке. К этому времени я был вхож во многие из этих магазинов, то есть коротко знаком со многими продавцами и товароведами, вскоре признавшими своим и Гришу. Постепенно рос круг его знакомств и среди московских библиофилов. И когда однажды я побывал у него в гостях, то с радостью увидел в углу его комнаты солидный светло-серый книжный шкаф со стеклянными дверцами, более чем на половину заполненный книгами. Хочу особо отметить, что уже в то время, приобретая книги, Гриша не распылялся, что характерно для большинства начинающих книголюбов, а собирал их целенаправленно, отдавая предпочтение писателям Серебряного века, причем различных литературных направлений. Наряду с книгами известных писателей, он приобретал поэтические сборники и авторов так называемой второй шеренги. Часть своего собрания Грише удалось вывезти в Израиль.
   После его отъезда я узнавал о его жизни в Израиле, ФРГ, а затем в США от его матери и брата. В 1989 году, во время своей поездки в Москву, Гриша навестил меня, и мы вволю пообщались. Речь шла, главным образом, о книжных и издательских делах. Осенью 1993 года я эмигрировал в США и связь с Гришей возобновилась. Правда, общались мы лишь по телефону, так как жили в разных концах Америки. Только в начале августа 1998 года мне, наконец, удалось встретиться с Гришей. Увы, к этому времени он уже был тяжело болен, и я пробыл у него всего несколько часов. На прощание Гриша подарил мне дюжину книг, изданных им в разное время. 24 октября его не стало...
   Для меня смерть Гриши была большим ударом. Нас многое связывало и, самое главное, – наша любовь к книге. Гриша был настоящим, подлинным книжником: книга для него была смыслом существования, его предназначением в этой жизни… Это бывает – редко, но бывает. Таким был Гриша Поляк.

Алевтина Иванова-Поляк
(Нью-Йорк)

О Григории Поляке

   Я познакомилась с Гришей летом 1989 года. Я приехала из Москвы навестить подругу Татьяну, с которой не виделась 15 лет. Незадолго до того упал железный занавес, и все советские люди очень спешили посмотреть мир, боясь, что вдруг железный занавес не упал, а приоткрылся ненадолго. Моя подруга давно мечтала познакомить меня с Гришей, но я качалась в гамаке и ни с кем знакомиться не собиралась. Мой срок пребывания уже почти кончался. Случайно мне попался на глаза Гришин альманах, посвященный Бродскому. Книга меня поразила. Столько вкуса и благородства было в ней, что я удивленно спросила: "Кто издает такие прекрасные книги?" – "Григорий Поляк, – ответила моя подруга. – Тот, с которым ты не хочешь знакомиться". "Что же ты раньше не показала мне его книги? – с укором заметила я. – Познакомь меня с ним как можно быстрее!". Так начался наш роман. Через два месяца Гриша приехал в Москву, и я выполняла роль его секретарши. Поскольку Гриша представлял издательство "Серебряный век", его наперебой приглашали коллеги. Устраивались встречи, велись переговоры о взаимном сотрудничестве, и никому не приходило в голову, что всё издательство "Серебряный век" состоит из одного человека, никто представить себе не мог, что можно издавать книги без штатов и без денег.
   Летом 1990 года я вместе со своим 13-летним сыном Вилли приехала в Нью-Йорк, вышла замуж за Гришу и больше в Москву не возвращалась. Я прилетела в Америку 1 августа, а 24 августа умер Сергей Довлатов. Гриша был в ужасном горе, как будто в его жизни погасло солнце, которое грело и которому можно было поклоняться. Я не подозревала тогда, что Грише самому отпущено было всего только 8 лет.
   ...Любовь к книге у Гриши была на уровне врожденной страсти. Привычка эта не была привита в семье – она была не читающая. Сам он говорил, что страсть к книгам ему привил его старший друг, московский собиратель книг Борис Розенфельд, который живет сейчас в Сан-Франциско. Они часто перезванивались.
   Гриша уехал из России где-то в семидесятых годах вместе с женой Инной и сыном Мишей. Два года они жили в Израиле, потом Гриша уехал в Германию, где был недолго, а затем – в Нью-Йорк, куда к нему прибыла семья из Израиля. Здесь родился второй сын Давид. Нужны были деньги. Родственники его стали кто таксистом, кто юристом, кто бухгалтером, так что Гриша был среди них как белая ворона: он стал издавать русские книги, которые дохода не приносили… В семье постоянно не хватало денег, и всё кончилось разводом. Гриша остался один и продолжал издавать книги. Основными покупателями были славянские кафедры университетов. Где-то в 1986 году издательская деятельность прекратилась, потому что все теперь издавалось в России. Нужно было как-то перестраиваться вместе с Россией. И Гриша, по словам Владимира Соловьева, превратился из издателя в публикатора. У него были собраны огромные архивные материалы, и он продолжал собирать всё, что имело отношение к русской литературе, в первую очередь к эмигрантской русской литературе.
   Зарабатывал Гриша на жизнь трудом, не имеющим никакого отношения к литературе: он работал в доме для престарелых. Работу свою ненавидел и терпел как неизбежное зло, потому что она отнимала время у единственно любимого занятия. Настоящая жизнь начиналась только, когда он „нырял" в свою библиотеку или общался с людьми, имеющими отношение к литературе. Многие боятся старости – Гриша мечтал о старости, ждал ее и откладывал деньги из своих небольших заработков на старость, предвкушая то время, когда не нужно будет ходить на работу, а можно будет сидеть дома и заниматься только литературными делами.
   О русской литературе и русских писателях Гриша знал все: кто, когда, что написал, где и когда опубликовал или не опубликовал, кто на ком был женат и где сейчас живут дети, внуки, племянники. Ему часто звонили профессиональные литературоведы за какой-нибудь справкой. Либо он сразу отвечал на вопрос, либо мог найти ответ в своей библиотеке в течение пятнадцати минут. В его архиве много подлинных писем и рукописей (но очень много и копий), огромное количество газетных вырезок – Гриша любил, чтобы весь материал был всегда под рукой.


   Гриша состоял в переписке со многими литературными людьми. Среди них – Пирожкова (вдова Бабеля), Курт Воннегут, Апдайк, Норман Миллер, Вера Лурье, Берберова, сын Владимира Набокова и многие другие писатели или родственники писателей. В 1994 году мы купили компьютер, и я стала писать письма под его диктовку. За четыре последние года в компьютере накопилось более двухсот писем. Гриша начал собирать материалы одновременно для пятнадцати сборников, каждый из которых должен был быть посвящен одному писателю. Самой большой его любовью был Ходасевич. Хотя в последние годы, как мне казалось, он полюбил и Георгия Иванова. На полках у него стоят книги с дарственными надписями от авторов: Беллы Ахмадулиной, Вознесенского, Евтушенко, Бродского, Берберовой, Романа Гуля и многих других.
   Я принимала участие в его работе над расшифровкой писем Георгия Иванова. У Гриши хранились копии писем Георгия Иванова к Роману Гулю. Подлинники находятся в Йельском университете. Никто никогда не расшифровывал писем Георгия Иванова, может быть потому, что почерк у него был ужасный. Летом 1996 года я оказалась без работы, времени свободного было много, и я попыталась прочесть письма… Многие слова, особенно имена, я не могла расшифровать. Гриша прекрасно знал парижский период русской литературы, и расшифровать имена ему было не трудно. Все, кто оказывались рядом, были вовлечены в процесс расшифровки. Ко мне приехала из Москвы подруга, историк и архивист Евгения Дутлова. Она путешествовала по Нью-Йорку и Америке с письмами в руках, постоянно раздумывая над нерасшифрованными словами. Среди писем оказался настоящий детектив, где Иванов описывал убийство, в котором принимал участие его друг поэт Георгий Адамович. Когда все странички были прочитаны, их нужно было сложить в нужном порядке. Иванов посылал Гулю по две странички в разных письмах и просил опубликовать после его смерти. Из писем Георгия Иванова я, кажется, поняла, почему это было важно для него: очень беспокоился, что его имя могут связать с убийством, и он войдет в историю с запятнанным мундиром.
   Странички никак не складывались. Я сдалась. Гриша несколько дней смотрел на них и думал. Наконец, они сложились у него в единственно верную последовательность. Тогда встал вопрос: публиковать или не публиковать? Ведь Гуль имел письма Георгия Иванова и никогда их не публиковал. Письма могли опорочить Адамовича, возможно, что и невиновного. А если все это плод литературного воображения? Я посоветовала Грише опубликовать, но не навязывать никакого мнения читателю – пусть сами поразмыслят. Детективная история об убийстве была опубликована в „Королевском журнале". Переписка Георгия Иванова с Романом Гулем была частями опубликована в петербургском журнале "Звезда" и других журналах. Сейчас Андрей Арьев подготовил к изданию книгу, название для которой выбрал Гриша: "Сквозь рычанье океаново" – строчки из шуточного стихотворения Георгия Иванова, посвященного Гулю. У Георгия Иванова была репутация человека непримиримого. Под конец жизни он почти со всеми рассорился. Остался только Роман Гуль. У Георгия Иванова были, видимо, слишком строгие понятия о чести, и он не прощал неблагородного поведения. По мере прочтения писем вырисовывался трогательный образ человека, который ничего, кроме того, что писать, делать не умел, не мог и не любил. Грише он становился все симпатичнее и симпатичнее. Гриша сам, кроме литературы, ничего не любил и не мог делать. Только литературе он был бесконечно верен и предан до конца своих дней. Во время болезни он работал каждую минуту, когда чувствовал себя сносно, торопился опубликовать как можно больше из своих архивных запасов. Но не успел сделать всё, что собирался. Теперь архивы будут проданы какому-нибудь американскому университету* , и другие исследователи продолжат работу.


* Незадолго до выхода настоящего издания вдова Поляка сообщила, что есть принципиальная договоренность с Центром русской культуры, посвященном русской литературе ХХ века в г. Амхерст (США) о приобретении им архива Поляка.


   ...В апреле 1998 года у Гриши был диагностирован рак толстой кишки с метастазами в печени. В больнице он провел шесть дней. Он не верил, что умирает, так как всегда был очень здоровым человеком: даже насморка у него никогда не случалось. Гриша надеялся, что ему отпущено хотя бы еще 3-4 года. Только в последний день он понял, что борьба бесполезна. У Гриши были вполне определенные понятия о том, как нужно себя вести в той или иной ситуации... Гриша всегда говорил, что перед смертью нужно по матросскому обычаю вымыться и переодеться в чистое белье. Утром 24 октября он попросил, чтобы его вымыли и переодели. Затем попросил, чтобы его вывезли на улицу – наверное, он хотел в последний раз взглянуть на белый свет. Но мы так долго уговаривали врачей разрешить, что просто не успели. Он лег, решительно отодвинул кислородную маску и умер. За одну руку его держала я, за другую – старший сын Миша. Мы говорили ему, что мы его любим.

Владимир Соловьев
(Нью-Йорк)

Прощальное слово о Грише Поляке

   Cмерть выстраивает имена в ряд, независимо от рангов. Да и какие могут быть литературные ранги перед ее лицом? Вот я и пишу: сначала ушел Сережа Довлатов, потом Иосиф Бродский, а теперь вот Гриша Поляк. Что их объединяет, помимо преждевременной смерти? Все трое жили в Нью-Йорке, принадлежали к одному поколению родившихся в первой половине сороковых и были абсолютно преданы литературе, хотя один писал прекрасную прозу, другой гениальные стихи, а третий ничего не писал, кроме небольших заметочек, предварявших его публикации.
   Я уговаривал Поляка "сочинить мемуар" о Довлатове, которого он знал как никто – был его соседом, близким другом, ежедневно, точнее, ежевечерне с ним встречался, чему я свидетель, так как с некоторых пор мы гуляли втроем (не считая Яши, Сережиной собаки); был первопечатником Довлатова, издавая его книжки в своем издательстве "Серебряный век", и выполнял все его поручения – от крупных до мелких. А главное – был единственным в мире человеком, которого застенчивый Сережа не стеснялся, а ведь тот стеснялся даже своей жены. Это как в стихотворении Слуцкого: "Надо, чтоб было с кем не стесняться...". Редкая в человеческом общежитии удача – Довлатову повезло на человека, которого не надо было стесняться. Фактически Гриша был членом семьи Довлатовых и сохранил ей верность после смерти Сережи. Вот я и думал, что такому человеку просто грех не поделиться воспоминаниями о самом популярном ныне в России прозаике.
   А тут вдруг и случай подоспел. В Петербурге проводились "Довлатовские чтения". Поляк был на них приглашен и готовил доклад-"мемуар". Даже название придумал: "Заметки Фимы Друкера". Под этим именем Довлатов вывел Поляка в повести "Иностранка". Образ иронический и доброжелательный. В жизни Сережа тоже подшучивал над ним, но беззлобно:
   - Гриша – книголюб, а не книгочей. Книг не читает, а только собирает и издает. Не верите, Володя? Спросите его: чем кончается "Анна Каренина"?
   "Довлатовские чтения" были назначены на май, а неоперабельный рак у Поляка обнаружили в марте. Тем не менее он продолжал готовиться, но в последнюю минуту вынужден был отказаться от поездки. Он не только не написал о Довлатове, но и никому не рассказал о том, что знал – был верен кодексу дружбы. Однажды он позвонил мне и пригласил прогуляться:
   - Поговорим о Сереже...
   У меня были какие-то срочные дела, я отказался, о чем сейчас, понятно, жалею. После смерти Довлатова, который регулярно приносил мне из редакции радио "Свобода" дайджесты российской прессы, Поляк взял на себя эту заботу и стал снабжать меня московской и питерской периодикой. Взамен я давал ему калифорнийскую "Панораму", на которую подписан как ее автор.
   В моем представлении Поляк неотделим от Довлатова и от "Серебряного века" – обоих он пережил, несмотря на непродолжительность отпущенного лично ему жизненного срока...
   Будучи человеком добрым, необидчивым, с юмором, а в литературе – бескорыстным и нечестолюбивым, он гордился, однако, своим знакомством с Дмитрием Набоковым, Ниной Берберовой, Верой Лурье. Он был окружен литературными старушками и писательскими вдовами, из которых он буквально выуживал рукописи и воспоминания. Уже со смертного одра, за несколько дней до смерти, он спрашивал, не сохранилось ли у меня чего из Бродского, но кроме посвященного нам с Леной Клепиковой поздравительного стихотворения, которое я опубликовал еще при жизни Оси и с его разрешения в "Романе с эпиграфами", ничего что-то не припоминалось. Зато Гриша вдруг вспомнил внутреннюю рецензию на роман летчика-графомана, которую Бродский сочинил по просьбе Лены – тогда редактора питерского журнала "Аврора". "Надо порыться", – сказал я, но не успел, а теперь не для кого.
   Как долго я живу, думаю я, провожая мертвецов. Боюсь, в нашем и без того немногочисленном военном поколении не будет долгожителей. Вспоминаю сейчас точный стих Слуцкого об этом поколении: "Выходит на сцену последнее из поколений войны – зачатые второпях и доношенные в отчаянии...". Сейчас это поколение преждевременно сходит со сцены.
   А место в истории литературы Григорию Поляку, безусловно, обеспечено – как издателю, как архивисту, как публикатору, как литературному энтузиасту и как другу писателей, живых и мертвых.

предыдущая глава следующая глава
оглавление книги