Инна Рубина

ИБН-ФАДЛАН И КОВАЛЕВСКИЙ
(По следам одной публикации)

   В начале Х века багдадский халиф аль-Муктадир из династии Аббасидов направил через Бухару и Хорезм посольство к царю волжских булгар. Посольство везло богатые дары, и его задачей было установление более тесных связей с этим отдаленным народом и ознакомление его с религией ислама. Составленное секретарем посольства Ахмедом Ибн-Фадланом описание этого путешествия, продолжавшегося почти год (с 21 июня 921 г. по 12 мая 922 г.), сохранилось в отрывках в переложении известного арабского путешественника и географа ХIII в. Якута, сделанном им для его многотомного "Географического словаря". Это – один из наиболее ранних источников, содержащих богатый фольклорно-этнографический материал о племенах, населявших восточные окраины современной европейской части России: огузах, печенегах, башкирах, булгарах, русах и хазарах. Описание Ибн-Фадлана относится к той отдаленной эпохе, сведения о которой чрезвычайно скудны. Его сочинение отличается широтой охвата всего виденного, яркостью описания, соединенной с большой наблюдательностью, живым интересом к вопросам социальных отношений, быта, материальной культуры и верований описываемых им народов. Этот материал стал известен в Европе благодаря публикации извлечений из сочинения Якута, сделанной в 1823 году одним из первых русских арабистов, членом императорской Российской Академии наук Христианом Даниловичем Френом (1782-1851).
   Спустя сто лет в библиотеке Мешхедской мечети (Иран) была обнаружена не известная до тех пор рукопись, в которой записка, составленная Ибн-Фадланом, сохранилась в гораздо более полном виде. В 1935 году, в связи с международным съездом, посвященным искусству Ирана и проходившим в Ленинграде, Академия наук СССР получила в дар от Министерства народного просвещения Ирана фотокопию этой рукописи. Исследованием новооткрытой рукописи стал заниматься Андрей Петрович Ковалевский (1895-1969) – один из самых способных и любимых учеников известного востоковеда, главы советской арабистики тех лет, академика Игнатия Юлиановича Крачковского (1883-1951). Работа над рукописью была, в основном, закончена уже в 1937 году, после чего о результатах работы был сделан доклад на второй сессии Ассоциации арабистов, проходившей 19-23 октября того же года в Ленинграде. А спустя два года в издательстве Академии наук СССР вышла в свет книга "Путешествие Ибн-Фадлана на Волгу" с указанием на титуле: "Перевод и комментарии под редакцией академика И.Ю. Крачковского". Несмотря на то, что вступительная статья, перевод, комментарий, обзор источников и литературы, а также указатели к комментарию составляют 193 страницы, имя переводчика и комментатора на титульном листе книги не фигурирует! В предисловии И.Ю. Крачковского отмечается, что книга представляет собой новый этап в истории исследования труда Ибн-Фадлана – не меньший по значению, чем в свое время публикация Френа. Тем не менее, Крачковский не сообщает, кто же является автором этого исследования, которого он ставит в один ряд с Френом. Причина такого умолчания проста: ко времени выхода книги в свет ее автор, Андрей Петрович Ковалевский, был арестован. Только благодаря исключительной настойчивости и авторитету Крачковского издание вообще увидело свет – случай исключительный для советской практики. Однако вышла книга без имени переводчика и комментатора...
   Думается, что добиться этой публикации Крачковскому помогло еще одно обстоятельство. Дело в том, что Мешхедская рукопись была найдена Ахметом Заки Валидовым, в свое время известным политическим деятелем, ставшим впоследствии выдающимся тюркологом и арабистом под именем Ахмед Зеки Велиди Тоган (1890-1970). Родившийся в башкирской деревне неподалеку от Стерлитамака, он с раннего детства интересовался Востоком и под руководством отца, учителя медресе, изучил арабский и персидский языки. С 1911 года, после окончания гимназии в Казани, он начал заниматься историей тюрков и татар, однако в 1916 году втянулся в активную политическую деятельность и стал одним из лидеров национально-либерального движения мусульман России. Вскоре после февральской революции Валидов возглавил правительство вновь образовавшейся Башкирской республики, сражался на стороне большевиков против Колчака. В октябре 1919 года, по просьбе Льва Троцкого, он перебросил отборные башкирские части под осажденный Юденичем Петроград, способствуя, таким образом, победе большевиков. Однако затем либерально-националистическая позиция привела его к резкому конфликту с большевиками, и Валидов стал одним из руководителей басмаческого движения в Туркестане. После поражения басмачей в 1923 году ему удалось перейти иранскую границу и через Иран, Афганистан, Индию перебраться в Европу. За границей в нем вновь проснулся интерес к науке и он стал заниматься изучением рукописных фондов библиотек, встречавшихся ему по пути. Во время скитаний им и была обнаружена в Мешхедской мечети не известная до тех пор рукопись. Исследование найденной рукописи стало его докторской диссертацией, которую он успешно защитил в Венском университете.
   По-видимому, Крачковскому было известно о том, что рукопись Ибн-Фадлана готовится к печати Велиди Тоганом, то есть "врагом советского народа" Валидовым, к тому времени возглавившим кафедру истории Турции в Стамбульском университете. Это могло стать дополнительным аргументом в пользу опубликования исследования Ковалевского, хотя бы и без упоминания его имени, так как это способствовало утверждению советского приоритета в науке. Как бы то ни было, оба исследования увидели свет почти одновременно.
   Вернемся, однако, к Андрею Петровичу Ковалевскому. Он родился в 1895 году в селе Россоховатом на Харьковщине. Первоначальную востоковедную подготовку он получил в Лазаревском институте восточных языков, где его первым наставником в области арабистики был А.Е. Крымский. Полученное специальное образование Ковалевский дополнил общим университетским, закончив в 1922 году филологический факультет Харьковского университета. В течение последующих восьми лет основная научная работа Андрея Петровича проходила в том же университете на кафедре истории Украины. В 1934 году Ковалевский переехал в Ленинград и был принят на работу в Арабский кабинет Института востоковедения Академии наук СССР, которым руководил академик И.Ю. Крачковский. Эта информация почерпнута нами из некролога, опубликованного в 1970 году в журнале "Народы Азии и Африки"1.
   А теперь обратимся к другому источнику – интересной, можно даже сказать, увлекательной книге воспоминаний Т.А. Шумовского2 – ученика Крачковского со времен учебы в Ленинградском институте истории, филологии и лингвистики, младшего коллеги Ковалевского по Арабскому кабинету. В его книге Андрею Петровичу посвящена отдельная глава – "Последний из могикан" (с. 335-338). Там этот же период его жизни выглядит несколько иначе: "...Это был 1935 год3, когда он впервые вошел в Арабский кабинет Института востоковедения, центр советской арабистики, незадолго до того созданный трудами академика Крачковского <...> Здесь, среди строгих шкафов, полуосвещенных окон с видом на невскую набережную, билось сердце науки, к которой новый сотрудник стремился с давних лет, пронесшихся лет юности, когда он твердо выбрал дело своей жизни. Раз твердо, ничто не могло смутить: ни то, что не привелось закончить Лазаревского института восточных языков в Москве4, ни то, что пришлось приобретать другую специальность, ни годы работы в чуждой сфере. Служа в Харькове то библиотекарем, то книгоиздателем, то заведующим учебной частью, он неторопливо готовил одну ориенталистическую работу за другой, день ото дня мужая, воспитывая душу, и крупицами нарастала зрелость созидающей мысли. Он добился места в Ленинграде, в Арабском кабинете, там, где только и могли развернуться его способности, и сдержанный, скупой на похвалы Крачковский находит своего нового помощника достойным докторской степени"5.
   Таким образом, путь Андрея Петровича в востоковедение был нелегким. Когда он, наконец, добился места в Ленинграде у Крачковского, ему было уже около 40 лет. Но прошло еще немало времени, пока ему удалось получить докторскую степень, однако случилось это уже после смерти его учителя.
   В самом разгаре работы над Мешхедской рукописью Андрей Петрович был арестован. Вот как сообщается об этом в некрологе: "В 1939 г. А.П. Ковалевский подвергся необоснованным репрессиям и на 6 лет был оторван от научной и педагогической работы"6. Заметим, что это единственное упоминание в советской печати о постигшей его нелегкой судьбе – одна сухая фраза в некрологе.
   В отличие от многих других, разделивших его участь, Ковалевскому все же повезло: он уцелел и даже довольно скоро смог вернуться к педагогической деятельности, а затем – и к научной работе. Немалая заслуга в этом И.Ю. Крачковского, о чем свидетельствуют его письма к Т.А. Шумовскому, приведенные последним в своей книге. (Сам Шумовский находился в то время в Сибири, вероятно, в ссылке после ареста осенью 1937 года). В письме из Ленинграда (от 5 сент. 1944 г.) Крачковский пишет: "Ковалевский, наподобие Вас, обнаружился в этом году в Саранске Мордовской АССР преподавателем педагогического института, хлопочу о зачислении его докторантом Ак.Наук"7. В следующем письме (от 10 ноября 1944 г.) читаем: "С А.П. Ковалевским известный результат достигнут: его удалось зачислить в докторанты Академии Наук. Однако предстоящий сезон ему придется провести еще в Саранске; может быть, с возвращением Института востоковедения, намечаемым на весну-лето 45 г., удастся перетащить его в Ленинград, хотя жилплощадь его и погибла от снарядов"8.
   Однако процесс возвращения "оторванных от научной и педагогической работы" сотрудников оказался очень и очень непростым, и даже настойчивости Игнатия Юлиановича не всегда хватало, чтобы перебороть бюрократические и иные рогатки, стоявшие на этом пути. Лишь в 1947 году его хлопоты, наконец, увенчались успехом, и Ковалевскому удалось вернуться к любимой работе: в 1947-1948 гг. он преподавал на восточном факультете ЛГУ. Тем не менее, вопреки надеждам Крачковского, в Ленинграде Андрею Петровичу обосноваться не удалось. Вероятно, помешало лагерное прошлое, к тому же был и формальный предлог – отсутствие жилплощади.
   В 1949 году Ковалевский возвратился в Харьков. Быть может, это оказалось к лучшему: как известно, в эти годы прошла новая волна арестов, в которую попали многие из тех, кто в 1946-1947 гг. вернулись из лагерей и ссылок и жили в крупных центрах страны – Москве, Ленинграде и др. В Харькове Ковалевский продолжил исследовательскую работу по Ибн-Фадлану и в марте 1951 года успешно защитил докторскую диссертацию в Институте востоковедения АН СССР.
   Итогом многолетних исследований А.П. Ковалевского явилась "Книга Ахмеда Ибн-Фадлана о его путешествии на Волгу в 921-922 гг.: Статьи, переводы и комментарии" (Харьков: изд. Харьковского гос. ун-та, 1956. 345 с.). Хотя книга была подписана к печати 12 июня 1956 года, то есть уже после XX съезда КПСС, Андрей Петрович не захотел или не смог восстановить в ней истину. Ссылаясь на свою работу, опубликованную в 1939 году без указания его имени, он называет автора "переводчиком", нигде прямо не говоря о том, что в действительности он сам является этим переводчиком и автором комментариев, хотя по приведенным в работе библиографическим сноскам, отражающим весь процесс работы над рукописью, это без труда можно установить. Лишь на 83-й странице его новой работы встречаем: «Уже в "Путешествии Ибн-Фадлана на Волгу" (т.е. в издании 1939 г. – И.Р.) я обращал внимание...». В конце предисловия, посвящая работу памяти своего учителя И.Ю. Крачковского, Ковалевский пишет: "Благодаря его исключительной энергии в 1939 г. вышел в свет первый перевод сочинения Ибн-Фадлана"9.
   Новый перевод записок Ибн-Фадлана и комментарий к нему, отразивший итог всей работы Ковалевского над текстом, принес ему заслуженное признание. Добавим, что его книга послужила основой для подготовки арабского издания Ибн-Фадлана, вышедшего в Дамаске в 1960 году, а также для французского перевода записок арабского путешественника, опубликованного в 1958 году в Алжире10.
   Вот как описываются последние годы жизни Ковалевского в уже цитированном нами официальном некрологе: "С 1951 по 1964 гг. А.П. Ковалевский был заведующим кафедрой новой истории, а с 1964 г. руководил кафедрой истории средних веков Харьковского университета. Преподаватели и студенты <...> высоко ценили Андрея Петровича как глубокого знатока своего предмета, блестящего лектора <...> Среди подготовленных под руководством Андрея Петровича ученых есть специалисты по истории Турции, по литературе Ирана, по истории украинско-турецких отношений и др."11.
   А вот тот же период жизни Ковалевского в изложении Шумовского, назвавшего его в своей книге "последним из могикан": "Воспоминания... Имена и события, как звезды, вспыхивают и гаснут в усталой памяти <...> Все умерли, весь кабинетский штат [т.е. Арабского кабинета Института востоковедения АН СССР – И.Р.]. Остался один он, Ковалевский.
   Глаза скорбно смотрят в темное окно. Да, судьба обошла его ужасным жребием многих, он жив, он еще может мыслить... Юноша, с боем бравший каждую высоту жизни, стал доктором истории, профессором университета, заслуженным деятелем науки. Перед ним расступаются, у него учатся. Да, да, да... А счастья нет. Ибо нет коллектива и, значит, нет самого воздуха научного творчества. В муках душевного одиночества неслышно распадается даже самая сильная личность.
   Увешанный разнохарактерными обязанностями по университетской службе: преподаватель там, руководитель сям, член того, консультант сего, он теперь лишь урывками может заниматься арабистикой. Как интересен этот забытый географический текст, какие тут могут быть далеко идущие выводы... Но подъема нет: некому ныне оценить филологическую работу медиевиста ни в Ленинграде, ни здесь, в Харькове, – нигде"12.
   С портрета, помещенного в упомянутом нами некрологе, на нас смотрят усталые глаза. Лицо человека, давно отвыкшего радоваться. По-видимому, прав в своей характеристике Шумовский, поддерживавший дружеские отношения с Андреем Петровичем до конца его жизни.
   Остается добавить немногое. В книге Шумовского, а также в главе "Арабистика (1917-1968)", написанной им для сборника "Азиатский музей – Ленинградское отделение Института востоковедения АН СССР" (М.,1972), имеются лишь косвенные намеки на некие таинственные "обстоятельства", отрывавшие ученых от научной работы. Наконец, с книгой первого перевода Ковалевского "Путешествия Ибн-Фадлана", опубликованного в 1939 году, происходит некий странный библиографический казус: за редким исключением, она цитируется неверно – в выходных данных указывается фамилия А.П. Ковалевского, в то время как в книге, что уже не раз отмечалось, она отсутствует вообще...
   Итак, за пропущенным именем автора на титульном листе перед нами раскрылась судьба ученого, которому посчастливилось вернуться в мир живых, к любимой работе, в отличие от тех сотен и тысяч, которые бесследно исчезли в недрах ГУЛАГа, не окончив начатое или даже не приступив к осуществлению своих замыслов. Одна судьба – и типичная, и нетипичная для того времени.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. См.: Памяти Андрея Петровича Ковалевского (1895-1969) // Народы Азии и Африки. 1970. № 3. С. 244-246. (В дальнейшем дается сокращенно: Памяти А.П. Ковалевского...)

2. Шумовский Т.А. У моря арабистики: По страницам памяти и неизданных документов. М., 1975. С. 343.

3. Здесь Т.А. Шумовский, вероятно, ошибается: во всех других источниках годом поступления Ковалевского в Институт востоковедения указывается 1934 г.

4. Возможно, что из Лазаревского института Ковалевский был исключен во время очередной "чистки" в 1921 г.

5. Шумовский Т.А. Указ. соч. С. 336.

6. Памяти А.П. Ковалевского... С. 245.

7. Шумовский Т.А. Указ соч. С. 62.

8. Там же. С. 65.

9. Там же. С. 6.

10. Canard М. La relation du voyage d'Ibn Fadlan. Annales de 1'Inst. D'Etudes Orientales. Alger, 1958. Т. XIV. P. 41-146.

11. Памяти А.П. Ковалевского... С. 246.

12. Шумовский Т.А. Указ. соч. С.

предыдущая глава следующая глава
оглавление книги